Настройка шрифта В избранное Написать письмо

Книги по психологии 2


Слепкова В.И., Костюкович А.А. Психология семьи

          Учебно-методическое пособие

          Предисловие

          Хрестоматия адресована в первую очередь студентам факультета психологии БГПУ им. М. Танка, изучающим психологию семьи. Сборник текстов ведущих зарубежных авторов является содержательным и методическим дополнением к учебному курсу «Психология семьи». В нее включены материалы, являющиеся основой для подготовки к семинарским занятиям и выполнения контрольных работ студентами вечерней и заочной форм обучения.

          Отбор текстов для хрестоматии произведен с учётом базовой программы курса «Психология семьи», которая включает разделы, посвящённые как теориям семьи, так и актуальным проблемам современной семьи.

          Настоящая хрестоматия прежде всего даёт возможность студентам познакомиться с различными теоретическими подходами к пониманию процессов, происходящих в семье. В ней содержатся работы авторов, принадлежащих к одному из двух важнейших теоретических направлений современной психологии семьи – психодинамическому и системному.

          В хрестоматию включены статьи А. Адлера, К.Г. Юнга, К. Хорни, раскрывающие истоки различий мужской и женской психологии.

          Вошедшие статьи Э. Фромма и П. Кутера посвящены теориям любви, ревности и других чувств, пронизывающих отношения мужчин и женщин.

          Знание основных тем и понятий работ, включенных в хрестоматию, является необходимым и обязательным условием успешного усвоения курса «Психология семьи».

          В.И. Слепкова

          Адлер А. Мужское и женское начало(СНОСКА: Адлер А. Понять природу человека. – СПб.: "Академический проект", 2000 – С. 106)

          Ранее мы сделали из наших исследований вывод что над всеми видами психической деятельности доминируют две великие склонности. Эти две склонности – социальное чувство и индивидуальное стремление к власти и господству – влияют на все виды человеческой деятельности и накладывают свой отпечаток на социальные установки любого индивидуума как при его стремлении к самосохранению, так и при выполнении им трех великих жизненных задач: любви, работы и общения. При анализе механизмов нашей психики нам нужно приобрести навык исследования количественных и качественных соотношений этих двух факторов, если мы хотим понять душу человека. Взаимоотношение этих факторов определяет способность данной личности постичь логику общественной жизни, а следовательно – ее способность подчинить себя разделению труда, которое вытекает из требований этой общественной жизни.

          Разделение труда представляет собой важнейший фактор в жизни человеческого общества. Каждый когда-то и где-то должен внести в него свой вклад. Всякий, кто не вносит своего вклада, кто отрицает ценность общественной жизни, является по определению антисоциальной личностью и ставит себя вне сообщества людей. В простых случаях подобного рода речь идет об эгоизме, злобе, индивидуализме и смутьянстве. В более сложных случаях мы имеем дело с чудаками, бездельниками и преступниками. Общественное осуждение подобных типов и черт характера вытекает из понимания их причин и осознания того, что они несовместимы с требованиями общественной жизни.

          Таким образом, ценность любой личности определяется ее отношением к себе подобным и степенью ее участия в разделении труда, которого требует общественная жизнь. Если человек приемлет эту общественную жизнь, это придает ему важность в глазах других людей и превращает его в звено великой цепи, связывающей членов общества. Место личности в обществе определяется ее способностями. Эта простая истина в прошлом была сильно запутана и затемнена, поскольку стремление к власти и желание доминировать привнесли в нормальное разделение труда ложные ценности. Стремление к власти и господству исказило картину общества и дало нам ложные критерии человеческих ценностей.

          Индивидуумы нарушили разделение труда, отказываясь адаптироваться к своей роли в обществе. В дальнейшем новые трудности возникли по причине амбиций и властолюбия индивидуумов, которые вмешивались в общественную жизнь и общественный труд ради своих эгоистических интересов. Дополнительные осложнения возникли из-за классовых различий в нашем обществе. Личная власть и экономический интерес повлияли на разделение труда, закрепив все лучшие позиции в обществе – а именно те, которые дают наибольшую власть над ним, – за членами определенных групп, в то время как остальные индивидуумы из других групп были лишены права на эти позиции. Признание этих многочисленных посторонних факторов влияния на структуру общества позволяет нам понять, почему разделение труда никогда не было равномерным. В обществе постоянно действуют силы, нарушающие разделение труда и пытающиеся создать для одной группы привилегии, а другую поработить.

          Тот факт, что человечество состоит из мужчин и женщин, приводит к разделению труда другого вида. По чисто физическим причинам женщины не допускались к некоторым видам деятельности, и в то же время иные дела не поручались мужчинам на том основании, что они найдут себе лучшее применение на других работах. Это разделение труда, по всей вероятности, возникло совершенно стихийно. Все движения за эмансипацию женщин, когда им удавалось взглянуть на предмет беспристрастно, признавали логичность этой точки зрения. Цель разделения труда не в том, чтобы лишить женщин их женственности или разрушить естественные взаимоотношения между мужчинами и женщинами. В идеале нам всем предоставляется возможность заниматься тем, для чего мы лучше всего приспособлены. По мере развития человеческой цивилизации это разделение труда развивалось таким образом, что женщины взяли на себя некоторые виды работ для того, чтобы мужчины могли более эффективно заниматься другими. Мы не вправе осуждать это разделение труда до тех пор, пока оно действует справедливо и без злоупотребления способностями или ресурсами.

          Мужское главенствоВ результате развития нашей культуры в направлении личной власти, особенно благодаря усилиям некоторых индивидуумов и классов общества, желающих обеспечить привилегии для себя, это разделение труда приняло характерные черты, которые повлияли на строение всей нашей цивилизации. Соответственно важность мужского начала в современной культуре всячески подчеркивается. Разделение труда становится таким, что привилегированной группе – а именно мужчинам – гарантируются определенные преимущества, и результатом этого является их господство над женщинами в разделении труда. Доминирующее мужское начало направляет деятельность женщин таким образом, что мужчины, как кажется, получают от жизни максимум удовольствия, в то время как женщинам поручают те дела, которых мужчины предпочитают избегать. В настоящее время имеет место постоянное стремление мужчин к господству над женщинами и, соответственно, неудовлетворенность господством мужчин со стороны женщин. Поскольку оба пола зависят друг от друга, легко понять, что такая постоянная напряженность между ними ведет к разладу и конфликтам, которые неизбежно должны быть чрезвычайно болезненными для обоих полов.

          Все наши институты, наши традиции, наши законы, наша мораль, наши обычаи свидетельствуют о том, что они выработаны и поддерживаются привилегированными мужчинами во славу мужского господства. Эти установления достигают даже детской и оказывают чреватое последствиями влияние на психику ребенка. Ребенку не обязательно в полной мере понимать эти влияния для того, чтобы его эмоциональная жизнь была ими глубоко затронута. О таких установках следует вспомнить, например, когда мы видим, как маленький мальчик впадает в ярость, если его попросить надеть «девчачью» одежду. Если вы позволите жажде власти у мальчика достичь определенного уровня, вы наверняка увидите, что он отдает предпочтение привилегиям мужского пола, которые, как он осознает, гарантируют его превосходство повсюду.

          Мы уже упоминали о том, что в процессе воспитания детей в наших семьях стремление к власти незаслуженно переоценивается. Соответственно склонность поддерживать и расширять мужские привилегии является логическим следствием этого стремления, так как в семье символом власти обычно служит именно отец. Его таинственные появления и исчезновения вызывают у ребенка куда больший интерес, нежели постоянное присутствие матери. Ребенок быстро признает важную роль, которую играет его отец. Ребенок видит, что Папа задает в семье тон, принимает все решения и везде выглядит лидером. Ребенок видит, что все его слушаются и мать просит его совета. С любой точки зрения отец кажется ему сильным и могущественным. Есть дети, которые до такой степени преклоняются перед своими отцами, что полагают, будто те всегда правы; чтобы доказать правильность своего мнения, для них достаточно заявить, что так однажды сказал их отец. Даже в тех случаях, когда влияние отца кажется менее выраженным, у детей все равно создается впечатление главенства отца, если дело выглядит так, будто он несет на себе весь груз ответственности за семью, хотя на самом деле, возможно, лишь разделение труда дает ему возможность применять свои силы более эффективно.

          Что касается истории происхождения мужского господства, мы должны заметить, что в природе это явление не встречается. Этот факт подтверждается тем, что для гарантии мужского господства оказываются необходимыми многочисленные законодательные установления. Также это указывает: до того, как господство мужчин обрело силу закона, вероятно, были другие эпохи, в которые привилегии мужчин были далеко не так надежно обеспечены. История это подтверждает. Во времена матриархата главенствующую роль, особенно в том, что касалось детей, играла женщина, мать. Тогда любой мужчина в племени обязан был чтить высокое положение матери. Иные обычаи до сих пор носят отпечаток этого древнего порядка – например, в некоторых культурах дети называют всех незнакомых мужчин «дядями» или «кузенами». Переходу от матриархата к господству мужчин, должно быть, предшествовала жестокая борьба. Мужчины, которым хотелось бы верить, что их привилегии и прерогативы имеют естественное происхождение, удивятся, если узнают, что вначале мужчины не обладали этими привилегиями и должны были их отвоевывать. Одновременно с триумфом мужчин произошло подчинение женщин, и это наиболее ясно проявляется в истории развития законов, которая свидетельствует об этом длительном процессе подчинения.

          Таким образом, господство мужчин не является чем-то естественным. Имеются данные, доказывающие, что оно возникло главным образом в результате постоянных стычек между первобытными племенами, в ходе которых мужчина получил более важную роль воина и в конце концов использовал свое новообретенное превосходство для того, чтобы начать главенствовать самому и в своих целях. Рука об руку с этим процессом шло развитие прав собственности и наследства, которые стали орудием господства мужчин: мужчина обычно приобретал собственность и владел ею.

          Подрастающему ребенку, однако, не обязательно читать книги по этому вопросу. Хотя древняя история ему совершенно неизвестна, он ощущает, что мужчина является привилегированным членом семьи. Это случается даже в тех случаях, когда отцы и матери благодаря своей прозорливости отказываются от этих привилегий, унаследованных от прошлых времен, в пользу большего равенства. Очень трудно убедить ребенка, что мать, занятая ведением домашнего хозяйства, так же важна, как отец, который занимает ответственную должность вне дома.

          Вдумайтесь, что это означает для мальчика, который с первых дней жизни видит привилегированное положение и преобладание мужчин. Со дня своего рождения он воспринимается с гораздо большим энтузиазмом, чем дочь, так как родители зачастую предпочитают детей мужского пола. На каждом шагу мальчик ощущает, что, будучи сыном и наследником, он имеет большие привилегии и более серьезное значение в обществе. Случайно услышанные высказывания и ненароком увиденные происшествия обращают его внимание на то, что роль мужчины более важна. Главенство мужчин также становится для него очевидным, когда он видит, как всю грязную работу выполняют работницы-женщины, и эти впечатления подкрепляются тем, что женщины вокруг него отнюдь не уверены в своем равенстве с мужчинами.

          Важнейший вопрос, который все женщины должны задавать будущим мужьям перед вступлением в брак, это: «Как ты относишься к господству мужчин, особенно в семейной жизни?» Однако в действительности этот вопрос редко задают и на него еще реже отвечают. Иногда мы видим, что женщины стремятся к равенству с мужчинами, а порой видим, что они в различной степени проявляют им покорность. В противоположность этому мы замечаем, что мужчины с детства уверены: им предстоит играть более важную роль. Они толкуют эту уверенность как свою безусловную обязанность и сосредоточиваются на решении проблем, которые ставит перед ними жизнь и общество, привилегированным, мужским путем.

          Каждая ситуация, возникающая из этого взаимоотношения, жадно впитывается ребенком. Из нее он всякий раз выносит ряд картин, в которых по большей части женщина являет собой жалкую фигуру. Таким образом, развитие мальчика происходит под ярко выраженным мужским влиянием. То, что он считает достойными целями в своей борьбе за власть, – это исключительно мужские качества и мужской взгляд. Из этого вырастает типично мужская социальная установка, корни которой ясно видны. На некоторые черты характера наклеиваются ярлыки «мужских», на другие – «женских», хотя объективных оснований для таких оценок не существует. Если мы сравним психологию мальчиков и девочек и найдем данные, которые, как кажется, подтверждают эту классификацию, речь пойдет не о естественных явлениях, а об индивидуумах, заключенных в очень узкие рамки, чьи жизненные и поведенческие установки сужены особыми концепциями власти. Эти концепции власти непреложно указали им их место в миропорядке.

          Различию между «мужественными» и «женственными» чертами характера нельзя найти оправданий. Мы видим, что обе эти группы черт характера чаще всего используются для удовлетворения стремления к власти. Другими словами, мы видим, что человек может стремиться к власти и будучи наделен такими якобы «женственными» чертами, как послушание и смирение; равно как преимущества, которые получает послушный ребенок, иногда ставят его в более выгодные условия по сравнению с непослушным ребенком, хотя в обоих случаях стремление к власти наличествует. Наши психологические исследования часто затрудняются тем обстоятельством, что стремление к власти выражается иногда очень сложным способом.

          По мере того как мальчик подрастает, мужественность превращается в его важную обязанность. Его честолюбие, его стремление к власти и главенству бесспорно связаны с обязанностью быть мужественным и отождествляются с ней. Для многих мальчиков, желающих власти, недостаточно просто знать о своей мужественности; они должны доказать, что они мужчины, и поэтому должны иметь привилегии. С одной стороны, они могут достичь этого, прилагая усилия, чтобы выделиться; с другой стороны, могут преуспеть в этом, всячески помыкая окружающими их женщинами. В зависимости от степени встречаемого ими сопротивления такие мальчики для достижения своей цели прибегают либо к упрямству и бунтарству, либо к хитрости и ловкости.

          Поскольку каждый человек оценивается соответственно критериям привилегированного мужского пола, неудивительно, что мы всегда напоминаем ребенку именно об этом стандарте. Он неизбежно начинает мерить себя этой меркой, наблюдая за собой в действии и размышляя о том, достаточно ли «мужественны» его поступки, является ли он «настоящим мужчиной». То, что в наше время принято считать «мужественностью», является прежде всего чистой воды эгоизмом, удовлетворением своего самолюбия и внушением себе чувства превосходства и доминирования над другими. Все это совершается при помощи таких на первый взгляд позитивных характеристик, как мужество, сила, верность долгу и одержание всяческих побед (особенно над женщинами), приобретение чинов, наград и титулов, сопротивление так называемым «женственным» наклонностям и тому подобное. Идет постоянная битва за личное превосходство, поскольку стремление к преобладанию считается «мужской» добродетелью.

          Таким образом, мальчик имитирует те особенности, которые он замечает у взрослых мужчин, особенно у своего отца. Последствия этой искусственно внушенной мании величия мы наблюдаем в нашем обществе повсюду. Уже в детстве мальчика подстрекают к тому, чтобы обеспечить для себя некоторый объем власти и привилегий, и это называется «мужественностью». В наихудших случаях она деградирует в высокомерие и жестокость.

          Преимущества, которые мужчины получают по праву рождения, при нынешнем положении вещей очень заманчивы. Поэтому нам не следует удивляться, когда мы видим, что многие девочки выбирают для себя мужской стиль поведения либо как недостижимый идеал, либо как критерий собственного поведения. Этот идеал может проявляться в качестве социальной установки в отношении как поведения, так и внешности. По-видимому, в условиях нашей культуры многим женщинам хочется быть мужчинами! К этой группе мы, в частности, можем отнести девочек, отличающихся неудержимым желанием проявить себя в тех играх и видах деятельности, которые по физическим причинам больше приличествуют мальчикам. Они лазают по деревьям, предпочитают играть с мальчиками и избегают любой «женской» деятельности как чего-то постыдного. Они получают удовлетворение лишь от мужских занятий. Нам нетрудно понять, почему они отдают предпочтение мужественности, стоит лишь осознать, что стремление к превосходству связано больше с тем значением, которое мы придаем тому или иному виду деятельности, чем с деятельностью как таковой.

          Мнимая неполноценность женщинМужчины обыкновенно оправдывают свое господствующее положение не только тем, что оно якобы является естественным, но и тем, что их главенство с неизбежностью вытекает из неполноценности женщины. Эта концепция неполноценности женщины настолько распространена, что затрагивает все расы. С этим предрассудком связана и некоторая присущая мужчинам тревожность, вероятнее всего, появившаяся в период борьбы с матриархатом, когда власть женщин была причиной для реальной тревоги. Указания на это постоянно встречаются в литературе и истории. Один древнеримский автор пишет: «Mulier est hominis confusio» – «Женщина – это искажение человека». Популярной темой богословских диспутов был вопрос о том, обладают ли женщины душой, а на тему, являются ли женщины на самом деле людьми, написаны ученые диссертации. Столетия охоты на ведьм являются печальным свидетельством заблуждений, страхов и недоразумений вокруг таких вопросов, царивших в течение всей этой постыдной эпохи.

          Зачастую женщины считались источником всяческого зла, что отражено в библейском догмате о первородном грехе и в «Илиаде» Гомера. История Елены показывает, как одна женщина бывает способна ввергнуть целые народы в смуту и несчастья. Легенды и сказки всех веков повествуют о моральной неполноценности женщин, их злобе и двуличии, их коварстве и непостоянстве. Понятие «женской порочности» даже использовалось в качестве аргумента в судебных процессах. Пословицы, анекдоты, поговорки и шутки во всех литературах и у всех народов полны уничижительных отзывов о женщинах. Женщины обвиняются в злобности, мелочности, скудоумии и так далее.

          Для подтверждения женской неполноценности мужчины не останавливаются ни перед чем. При этом в одних рядах с мужчинами – сторонниками этого тезиса, подобными Стриндбергу и Шопенгауэру, идет немало женщин, смирившихся с мыслью о собственной неполноценности. Это поборницы женского долга подчиняться. Пренебрежение женщинами и их работой повсеместно демонстрирует тот факт, что женщинам зачастую платят меньше, чем мужчинам, даже в тех случаях, когда их работа имеет одинаковую стоимость.

          При сравнении результатов тестов интеллектуальных способностей и одаренности было обнаружено, что к некоторым предметам, например математике, мальчики проявляют больше таланта, в то время как девочки более способны к другим предметам – например, языкам. Мальчики действительно проявляют больший талант, чем девочки, в учебе, которая готовит их к традиционно мужским профессиям, однако это превосходство скорее видимое, нежели реальное. Если мы внимательнее исследуем положение девочек, мы поймем, что тезис о более слабых умственных способностях женщин – заведомая ложь.

          Девочкам каждый день объясняют, что они менее способны, нежели мальчики, и могут заниматься лишь самой простой работой. Неудивительно, что рано или поздно их удается убедить, будто женщинам уготована горькая судьба и этого ничем не исправить, и даже заставить поверить в собственную неполноценность. Запуганная таким образом, девочка будет подходить к «мужским» занятиям – если ей вообще представится такая возможность – с предубеждением. Прежде всего она будет считать, что они не смогут ее достаточно заинтересовать. А если ей и удастся ими заинтересоваться, вскоре у нее опустятся руки из-за недостатка поощрения и веры в себя.

          В таких условиях так называемые доказательства низких способностей женщин могут показаться убедительными. Для этого имеются две причины. Во-первых, это заблуждение подкрепляется тем фактом, что о ценности того или иного человеческого существа зачастую судят с сугубо коммерческой точки зрения или исходя из односторонних и крайне эгоистических критериев. При наличии таких предрассудков трудно ожидать понимания того, насколько исполнительность и способности совпадают с психологическим развитием. Все это подводит нас ко второму тезису, являющемуся причиной появления софизма о более низких умственных способностях женщин. Часто упускается из виду, что с того момента, когда девочки появляются на свет, им постоянно внушают предрассудки, всецело рассчитанные на то, чтобы лишить их веры в ценность собственной личности, подорвать их уверенность в себе и уничтожить их надежду когда-либо сделать что-нибудь достойное. Если этот предрассудок постоянно подкрепляется, если девочки вновь и вновь видят, как женщин обрекают на подчиненные роли, нетрудно понять, почему они теряют решительность, оказываются не в силах принять на себя свои обязанности и самоустраняются от разрешения жизненных проблем. После всего этого стоит ли удивляться, что девочки могут казаться бесполезными и бездарными!

          И все же если бы мы, общаясь с любым человеческим существом, подрывали его самоуважение в том, что касается его отношений с обществом, внушали, что ему не стоит и надеяться чего-либо в жизни достигнуть, и лишали его решительности, а затем обнаружили бы, что из него так ничего и не вышло, мы бы не посмели утверждать, что были правы с самого начала. Нам бы, наверное, пришлось признать, что причиной всех его несчастий являемся мы сами!

          В условиях нашей цивилизации девочке легче легкого потерять решительность и уверенность в себе. И тем не менее проведенные тесты интеллектуальных способностей дали интересные результаты: одна группа девочек в возрасте от четырнадцати до восемнадцати лет показала более высокие таланты и способности, чем любая другая группа, включая и мальчиков. Дальнейшие исследования выявили, что все эти девочки живут в семьях, где мать либо является единственным кормильцем, либо вносит большой вклад в семейный бюджет. Эти девочки росли в среде, где предрассудки относительно умственной неполноценности женщин либо отсутствовали, либо были слабо выражены. Они своими глазами видели плоды тяжелого труда своих матерей и в результате их развитие шло гораздо более свободно и независимо, без всякого влияния тормозящих факторов, неразрывно связанных с верой в неполноценность женщин.

          Еще один довод против наличия какой-либо истины в этом предрассудке – это немалое число женщин, достигших равных высот с мужчинами в широком диапазоне областей деятельности, особенно в литературе, искусстве, ремеслах и медицине. Кроме этих выдающихся женщин имеется, как известно, не меньшее число мужчин, которые не только ничего не добились в жизни, но и настолько бестолковы, что их легко можно было бы считать доказательством (разумеется, подложным) того, что мужчины являются низшим полом.

          Черты женского характера, которые якобы служат доказательством утверждения о неполноценности женщин, при тщательном рассмотрении оказываются не более чем проявлениями заторможенного психического развития. Мы не претендуем на то, что можем превратить любого ребенка в так называемую «талантливую личность», но мы всегда можем сделать из него «бездарного» взрослого. Сами мы, к счастью, такого ни разу не сделали. Однако мы знаем других, которые в этом более чем преуспели. То, что в наши дни такая судьба постигает девочек чаще, чем мальчиков, легко признать. Более того, мы часто были свидетелями, как на наших глазах считающиеся «бездарными» дети внезапно обнаруживали такие таланты, что это казалось едва ли не чудом!

          Отказ от женской ролиОчевидные преимущества, данные мужчинам, привели к таким нарушениям в психическом развитии женщин, что в настоящее время наличествует почти всеобщая неудовлетворенность женской ролью, которую я назвал «мужским протестом». Умственное развитие женщин движется почти по тому же пути и подчиняется почти тем же правилам, что и у тех мужчин, которым их место в жизни внушило сильное чувство собственной неполноценности. Дополнительное, усугубляющее ситуацию осложнение ожидает девочку из-за предрассудка относительно ее якобы неполноценности, обусловленной ее полом.

          Если значительное число девочек оказываются в силах как-то компенсировать свой недостаток, это происходит благодаря их характеру и умственным способностям, но порой также вследствие некоторых благоприобретенных привилегий. Это ясно показывает, как одна ошибка может привести к другим. Подобные привилегии – это особые поблажки, освобождение от обязанностей и удовольствия, которые имеют то мнимое преимущество, что они, как представляется, демонстрируют глубину уважения к женщинам. В этом может заключаться некий идеализм, но в своей основе этот идеал всегда создан мужчинами для их собственной выгоды. Жорж Санд однажды очень красноречиво сказала об этом: «Добродетельность женщины – это прекрасная выдумка мужчины».

          В общем, мы можем различить три вида реакции женщин на современный стереотип женщины. Один вид уже описывался: девочка, развивающаяся в активном, «мужском» направлении. Она становится чрезвычайно энергичной и честолюбивой и постоянно борется за преуспеяние в жизни. Она стремится превзойти своих братьев и товарищей-мужчин, занимается деятельностью, которой обычно занимаются мужчины, интересуется видами спорта, в которых доминируют мужчины, и так далее. Зачастую она избегает всяческих любовных и брачных связей. Если она вступает в такую связь, ее брак может оказаться под угрозой из-за того, что она стремится отодвинуть мужа в семье на второй план. Такая женщина может испытывать сильную неприязнь ко всякого рода работе по дому. Она может высказывать эту неприязнь прямо или проявлять ее косвенно, говоря, что очень плохо делает эту работу. В последнем случае она станет доказывать свою правоту, постоянно демонстрируя, какая она бестолковая хозяйка.

          Женщина этого типа стремится компенсировать зло мужского отношения к женщинам «по-мужски». Она всегда готова к обороне. Ее называют «сорванцом», «бой-бабой», «мужеподобной женщиной» и тому подобное. Эти ярлыки, однако, основаны на ложных представлениях. Немало людей считают, что такие девочки формируются под влиянием врожденной аномалии, некоего «мужского» секрета желез, который и является причиной их «мужской» социальной установки. Однако вся история цивилизации показывает, что угнетенное состояние, в котором находятся женщины, и те ограничения, которым они должны подчиняться даже сегодня, невыносимы ни для одного человеческого существа; они всегда вызывают бунт. Если этот бунт сегодня выражается в так называемой «маскулинизации», причина этого проста – имеются всего лишь две половые роли. Мы должны следовать одной из двух моделей: либо идеальной женщины, либо идеального мужчины. Отказ женщины от своей роли выглядит поэтому как «маскулинизация», и наоборот. Это происходит не по причине какого-то таинственного секрета желез, а из-за того, что альтернативы просто не существует. Нам не следует ни на минуту упускать из виду те трудные условия, в которых происходит психическое развитие девочек. Пока мы не в силах гарантировать каждой женщине абсолютное равенство с мужчиной, мы не можем требовать от нее согласия подчиниться всем предполагаемым стереотипам поведения, существующим в нашем обществе.

          Второй тип реакции бывает у тех женщин, которые идут по жизни с социальной установкой покорности, которые проявляют почти невероятную приспособляемость, послушание и безропотность. На первый взгляд такая женщина со всем соглашается и исполняет все, что ей велят, однако при этом выглядит такой неуклюжей и беспомощной, что ей ничего никогда не удается сделать как следует. У нее могут наблюдаться нервные симптомы, которые демонстрируют миру, насколько она слаба и как нуждается в защите. Таким образом она ясно дает понять, насколько неподготовлена к своей роли в жизни. Она просто невинная жертва своих «нервов». «Посмотрите на меня, – будто бы говорит она, – я такая старательная. Если я больна и не справляюсь, это не моя вина». И поскольку она «больна», ей оказывается не под силу удовлетворительно решить ни одной жизненной проблемы. Готовность этой женщины подчиниться, ее покорность, ее самоотречение коренятся в том же бунтарском духе, что и у женщин описанного выше типа, а их бунт ясно дает понять: «Мне такая жизнь не по нраву!»

          Женщина, которая никак не восстает против женской роли, но несет в себе мучительное сознание того, что она обречена всю жизнь быть существом низшего порядка и подчиняться другим, представляет собой третий тип. Она твердо убеждена в неполноценности женщин, а также в том, что сделать в жизни что-либо достойное – это судьба одних мужчин. Вследствие этого она соглашается с привилегированным положением мужчин. Ее голос вливается в хор, славящий мужчину – деятеля и вершителя – и требующий предоставить ему особое положение. Она так откровенно демонстрирует, что считает себя слабой, словно стремится вознаградить себя за это дополнительной поддержкой. Но эта социальная установка – не что иное, как начало тщательно спланированной мести. В конечном счете она переложит все свои обязанности на мужа, с легким сердцем бросив в сторону: «Это мужское дело!»

          Хотя женщин и считают низшими существами, дело воспитания детей в большой степени возложено на них. Представим себе женщин этих трех типов при исполнении этой важнейшей и труднейшей задачи. Женщины первого типа, имеющие «мужскую» социальную установку, будут проявлять чрезмерную строгость и стараться почаще наказывать своих детей, которые будут расти под сильнейшим давлением – давлением, от которого они, само собой разумеется, будут пытаться избавиться. В лучшем случае подобное воспитание превращается в бессмысленную муштру. Дети обычно считают матерей такого типа очень плохими родителями. Всяческий крик и суматоха не приводят ни к чему хорошему, а кроме того, есть опасность, что дочери таких женщин будут подражать матери, в то время как сыновей подобное воспитание на всю жизнь отвратит от женщин. Среди мужчин, выросших под гнетом подобных матерей, мы встречаем немало таких, которые бегут от женщин как от чумы и неспособны доверять ни одной из них. В результате мы получаем явный конфликт между полами, причину которого легко понять, несмотря на то что некоторые исследователи до сих пор говорят о «неправильном распределении мужских и женских элементов».

          Женщины остальных двух типов также оказываются плохими родителями. Они могут быть настолько нерешительны, что дети скоро замечают их неуверенность в себе и становятся неуправляемыми. В этом случае мать с удвоенными усилиями ворчит и ругает и грозит пожаловаться папе. То, что для наведения дисциплины она взывает к мужчине, снова выдает ее и показывает ее неверие в собственное умение воспитывать детей. Она слагает с себя обязанность растить детей, тем самым как бы подтверждая свое убеждение, будто только мужчины способны делать все, в том числе и воспитывать детей. Такие женщины просто избегают любых усилий по воспитанию и безжалостно перекладывают ответственность за это на отцов и учителей, поскольку считают себя неспособными успешно сделать это самостоятельно.

          Неудовлетворенность женской ролью еще более очевидна у девушек, которые уходят от жизни по каким-нибудь так называемым «высшим» соображениям. Ярким примером таких случаев могут служить монахини и другие женщины, чей род деятельности требует безбрачия. Этот жест ясно демонстрирует их нежелание согласиться с ролью женщины в обществе. Аналогичным образом многие девушки в раннем возрасте поступают на работу, поскольку им кажется, что полученная ими благодаря этому независимость избавляет их от угрозы брака. Основной причиной этого также является нежелание взять на себя роль женщины.

          Как быть, однако, с теми случаями, когда брак заключается и у нас есть основания полагать, что женская роль взята на себя добровольно? Оказывается, что брак не обязательно является признаком того, что девушка примирилась с женской ролью. Типичным в этом отношении можно считать следующий пример. Тридцатишестилетняя женщина пришла к врачу, жалуясь на различные нервные симптомы. Она была старшим ребенком от брака между стареющим мужчиной и очень властной женщиной. То, что мать пациентки, весьма красивая девушка, вышла замуж за старика, внушает подозрения, что в браке родителей пациентки определенную роль сыграло недовольство женской ролью. Брак этот оказался несчастливым. Мать правила в доме как абсолютная властительница, всегда старалась настоять на своем любой ценой и ни в грош не ставила чувства других. При любой возможности она загоняла мужа в угол. Как рассказывала пациентка, ее мать даже не позволяла отцу прилечь на диван отдохнуть. Вся ее деятельность была сосредоточена на соблюдении неких «принципов ведения домашнего хозяйства», которые, как она считала, необходимо насаждать повсюду. Эти принципы были для семьи непреложным законом.

          Наша пациентка была очень способным ребенком, в котором отец души не чаял. Однако ее мать никогда не была ею довольна и всегда была настроена против. Позднее, когда в семье появился сын, к которому мать относилась с куда большим пониманием и любовью, атмосфера в доме стала невыносимой. Девочка осознала, что у нее имеется союзник в лице отца, который, при всей своей скромности и уступчивости в других вопросах, мог заступиться за дочь, если затрагивались ее интересы. Так у нее развилась глубокая ненависть к матери.

          В этом конфликте двух упрямцев любимым объектом нападения дочери стала навязчивая страсть матери к чистоте. Мать пациентки была настолько брезглива, что даже заставляла служанку протирать дверную ручку всякий раз после того, как та за нее возьмется. Девочке стало доставлять особое удовольствие ходить как можно более грязной и оборванной и пачкать все в доме всякий раз, когда ей предоставлялась такая возможность.

          Черты характера, развившиеся у нее, были прямо противоположны тому, что ожидала от дочери мать. Этот факт однозначно опровергает теорию наследования характера. Если у ребенка развиваются только те черты, которые расстраивают и раздражают мать почти до невыносимости, причиной тому наверняка сознательный или бессознательный умысел. Вражда между матерью и дочерью продолжалась, и трудно представить себе более ожесточенную вражду.

          Когда этой девочке исполнилось восемь лет, ситуация была следующей. Отец всегда брал сторону дочери; мать с лицом мрачнее тучи ходила по дому, делала иронические замечания, насаждала свои «правила» и изводила дочь попреками. Та, озлобленная и агрессивная, старалась уязвить мать своим сарказмом. Дополнительным осложняющим фактором был врожденный порок сердца ее младшего брата – любимчика матери и очень избалованного ребенка, который пользовался своей болезнью для того, чтобы еще более завладеть вниманием матери. Было ясно, что ни один из родителей не ладит с обоими детьми. Таковы были условия, в которых выросла эта девочка.

          Затем у нее появилось нервное заболевание, причину которого никто не мог объяснить. Главным симптомом болезни были мучившие ее дурные мысли о матери, настолько навязчивые, что они мешали всему, что она пыталась делать. В конце концов девочка внезапно и глубоко, хотя и достаточно безрезультатно заинтересовалась религией. Через некоторое время ее дурные мысли исчезли. Это приписывали действию того или иного лекарства, хотя вероятнее всего мать пациентки просто была вынуждена перестать к ней придираться. Однако остаточные явления болезни сохранились – выражались они в сильнейшем страхе перед громом и молнией.

          Девочка верила, что гром и молния – кара за ее нечистую совесть и когда-нибудь она от них погибнет, поскольку у нее появлялись такие дурные мысли. Легко понять, что в это время пациентка пыталась избавиться от ненависти к матери. Девочка делала большие успехи, и ее будущее казалось безоблачным. Особое влияние на нее оказало высказывание учителя: «Эта девочка сможет все, если захочет!» Сами по себе эти слова не имеют большого значения, однако для этой девочки их подлинный смысл был таков: «Мне по силам все, надо только постараться». Стоило ей это понять, и ее конфликт с матерью разгорелся с новой силой.

          Наступила юность, и она выросла прекрасной молодой женщиной, у которой было множество поклонников; однако ее отношения с другим полом были сильно затруднены остротой ее язычка. Ее влекло только к одному мужчине – пожилому человеку, жившему по соседству, и все опасались, как бы она когда-нибудь не вышла за него замуж. Но некоторое время спустя этот человек уехал, и наша пациентка не имела женихов до двадцати шести лет. В тех кругах, где она вращалась, это было чем-то из ряда вон выходящим, и никто не мог этого объяснить, так как никто не знал, в каких условиях она росла. Ожесточенная война, которую она вела с матерью с детства, сделала ее необычайно сварливой. Единственным, что доставляло ей удовольствие, была борьба. Поведение матери постоянно раздражало дочь и заставляло жаждать побед над ней. Высшим счастьем для нее были ожесточенные словесные баталии; так она тешила свое самолюбие. Ее «мужская» социальная установка выражалась также в том, что девушка старалась участвовать в спорах лишь с противником, победить которого ей не составляло труда.

          В возрасте двадцати шести лет она познакомилась с достойным человеком, которого не устрашил ее воинственный характер и который очень настойчиво ухаживал за ней. При том он был крайне почтителен и покорен. Родственники принуждали ее выйти замуж за этого человека, но девушка отвечала, что не может об этом и думать – так он ей противен. Зная ее характер, это не трудно понять, однако после двух лет сопротивления она наконец приняла его предложение, пребывая в глубокой уверенности, что поработила его и сможет теперь делать с ним все, что захочет. Втайне она надеялась обрести в нем второй экземпляр своего отца для исполнения всех ее желаний.

          Вскоре она обнаружила, что заблуждалась. Буквально через несколько дней после свадьбы ее муж превратился в завзятого домоседа, который покуривал трубку и, устроившись поудобнее, почитывал свою газету. Он уходил на работу в контору, пунктуально возвращался домой к обеду и ужину и беззлобно ворчал, если они не были готовы к его возвращению. Он требовал от нее чистоплотности, любви, пунктуальности и прочих качеств, которые она считала неразумными и вовсе не желала их культивировать. Их отношения даже отдаленно не напоминали отношений между ею и ее отцом.

          Итак, молодая женщина оказалась у разбитого корыта. Чем большего она требовала, тем менее был склонен муж удовлетворять ее желания. Чем больше он упирал на ее обязанности домохозяйки, тем меньше она занималась домашним хозяйством. Она не упускала ни одной возможности напомнить мужу, что фактически он не вправе ничего от нее требовать, так как до замужества она ясно дала понять, что не любит его. Это не производило на него абсолютно никакого впечатления. Он настаивал на своем с таким упрямством, что будущее стало ее тревожить. Когда этот добродетельный, положительный человек ухаживал за ней, он пребывал в опьянении самоотречения, однако едва он завладел ею, это самоотречение исчезло.

          Ситуация не улучшилась, когда она стала матерью и была вынуждена исполнять новые обязанности. Между тем ее взаимоотношения со своей матерью, которая во всем энергично принимала сторону зятя, все ухудшались и ухудшались. Постоянная война, шедшая в ее доме, велась такой тяжелой артиллерией, что не стоит удивляться тому, что муж пациентки порой действовал неправильно и необдуманно, поэтому иногда жалобы жены были вполне справедливы. Поведение мужа было прямым следствием ее неприступности, а та, в свою очередь, была результатом нежелания пациентки примириться со своей женской ролью. Первоначально ей казалось, что она всю жизнь сможет играть в избалованную принцессу и до конца жизни ее будет сопровождать какой-нибудь раб, который станет исполнять все ее желания. Пациентка считала, что жить можно лишь при таких условиях.

          Как же она должна была теперь поступить? Могла ли она развестись с мужем, вернуться к своей матери и признать себя побежденной? Она была неспособна самостоятельно зарабатывать на жизнь, потому что к этому ее никогда не готовили. Развод нанес бы жестокий удар по ее гордости и тщеславию. Жизнь была для нее сплошной мукой; с одной стороны – критика мужа, а с другой – тяжелая артиллерия матери, проповедующей чистоплотность и аккуратность.

          И вдруг она тоже стала чистоплотной и аккуратной! Целыми днями занималась чисткой и наведением глянца на все в доме. Казалось, она наконец исправилась и приняла к сведению те поучения, которые мать столько лет вбивала ей в голову. Вначале эта внезапная перемена, должно быть, обрадовала мать и мужа пациентки, наблюдавших, как эта молодая женщина делает в доме генеральную уборку. Однако все хорошо в меру. Она мыла и протирала до блеска каждый уголок дома; все ей мешали, и она также мешала всем. Если после того, как она что-нибудь вымоет, кто-либо дотрагивался до этой вещи, ей приходилось перемывать ее заново, причем поручить это она никому не могла.

          Нервное расстройство, выражающееся в постоянном мытье и наведении чистоты, чрезвычайно распространено у женщин, которые бунтуют против своей женской участи и своей скрупулезной чистоплотностью пытаются возвыситься над теми, кто менее брезглив. Бессознательная цель их усилий одна – устроить во всем доме побольше беспорядка. Мало где можно было видеть такой беспорядок, как в доме этой женщины. Ее целью была не чистота, а дискомфорт всей ее семьи.

          Мы могли бы привести много случаев, когда примирение с женской ролью оказывается чисто внешним. То, что у нашей пациентки не было подруг, то, что она ни с кем не ладила и никого не уважала, вполне укладывается в предполагаемую нами картину ее жизни.

          В будущем нам необходимо разработать лучшие методы воспитания девочек, чтобы лучше подготовить их к примирению с жизнью. Как показывает описанная выше история болезни, даже при самых благоприятных условиях достичь этого примирения не всегда представляется возможным. Вымысел о неполноценности женщин поддерживается в наше время законом и традицией, хотя все, кто сколько-нибудь разбирается в психологии, его отрицают. Поэтому мы должны быть начеку всякий раз, когда этот вымысел появляется на свет, и исправлять ложные социальные установки, которые его порождают. Мы должны так поступать не из-за какого-то патологически преувеличенного почтения к женщинам, но из-за того, что нынешнее неправильное отношение к ним подрывает логику всей нашей общественной жизни.

          Воспользуемся этой возможностью, чтобы обсудить еще одну проблему, которой зачастую пользуются для того, чтобы унизить женщин: так называемый «опасный возраст» – период, через который они проходят примерно в возрасте пятидесяти лет и во время которого некоторые черты характера усиливаются. Для любой женщины, вступившей в климакс, физиологические изменения, претерпеваемые ею, кажутся потерей всех имевшихся у нее ранее оснований претендовать на значимость. В этих условиях она с удвоенными усилиями ищет каких-то способов самоутвердиться, поскольку ее положение стало более шатким, чем когда-либо. Основополагающий принцип нашей цивилизации гласит, что ценность имеет лишь нынешняя деятельность индивидуума; трудности во время старения испытывают все индивидуумы, но стареющие женщины – особенно.

          Ущерб, который наносится стареющей женщине ее принижением, испытывают все люди, поскольку в жизни любого человеческого существа имеются непродуктивные периоды. О том, что люди свершили, будучи в расцвете сил, не следует забывать и в их преклонные годы. Нельзя отлучать людей от духовных и материальных благ общества лишь потому, что они стареют. Для женщин такое обращение фактически означает унижение и порабощение. Представьте себе, с каким беспокойством девочка-подросток предчувствует эту пору своей жизни. Женственность не исчезает с прекращением менструаций. Честь и достоинство человеческого существа не зависят от возраста, и надлежащее почтение к нему должно быть гарантировано.

          Конфликт между поламиПричиной всех этих малоприятных ситуаций являются заблуждения, присущие нашей цивилизации. Если для цивилизации характерны какие-либо предрассудки, эти предрассудки касаются всех сторон этой цивилизации, и их признаки можно обнаружить повсюду. Заблуждения относительно неполноценности женщин и, соответственно, превосходстве мужчин постоянно разрушают гармонию между полами. Из-за этого во все сексуальные отношения привносится в высшей степени нежелательный элемент конфликта, угрожающий любой возможности счастья между полами и даже подрывающий ее. Этот конфликт отравляет, искажает и разъедает всю нашу чувственную жизнь. Этим объясняется, почему гармоничные браки так редки; этим объясняется, почему столь многие дети вырастают, считая, что брак – нечто чрезвычайно трудное и опасное.

          Предрассудки вроде описанных нами выше могут в значительной степени не позволить детям правильно понять жизнь. Вспомните, сколько молодых девушек считает брак лишь каким-то аварийным выходом в жизни, и подумайте о мужчинах и женщинах, видящих в браке лишь неизбежное зло! Трудности, возникшие первоначально из-за этого конфликта между полами, сегодня приняли поистине гигантские масштабы. Чем меньше склонны женщины играть роль послушной самки и чем больше стремятся мужчины сохранить свое привилегированное положение, тем ожесточеннее становится этот конфликт.

          Товарищество и дружба – признаки действительного примирения со своей половой ролью и реального равновесия между полами. Подчинение одного индивидуума другому так же невыносимо в сексуальных отношениях, как и в международной жизни. Каждому следует анализировать эту проблему с большой тщательностью, поскольку ошибочная социальная установка может привести к серьезным трудностям для обоих партнеров. Эта сторона человеческой жизни настолько важна, что в нее вовлечен каждый из нас. Еще большую сложность приобретает она в наше время когда детей принуждают следовать поведенческим установкам, которые включают в себя пренебрежение к другим людям и их неприятие.

          Спокойное воспитание могло бы, разумеется, преодолеть эти трудности, но мы живем в суетное время, когда ощущается недостаток действительно испытанных и апробированных воспитательных методов. Особую проблему представляет собой лежащий в основе всей нашей жизни принцип конкуренции, доведенный и до детской. Все эти факты жестко, даже слишком жестко определяют ход нашей последующей жизни. Страх, заставляющий столь многих людей избегать основанных на любви отношений, вызван главным образом бессмысленным давлением, которое заставляет любого мужчину доказывать свою мужественность при любых условиях, даже если для этого он вынужден прибегать к предательству и злобе или силе.

          Очевидно, что, взаимодействуя друг с другом, эти факторы лишают межчеловеческие отношения всякой искренности и доверия. Донжуаны – это мужчины, не уверенные в собственной мужественности и нуждающиеся для ее подтверждения во все новых победах. Недоверие между полами, приобретшее всеобъемлющий характер, не позволяет людям быть откровенными друг с другом, и вследствие этого страдает все человечество. Преувеличенно мужественный идеал означает постоянный вызов, постоянное подстегивание самого себя, постоянную тревогу, которые приводят только к тщеславию, самовосхвалениям и сохранению установки на «привилегированность». Все это, разумеется, не способствует оздоровлению общественной жизни.

          У нас нет причин выступать против движений за женскую эмансипацию. Наш долг – оказывать им поддержку в борьбе за свободу и равноправие, потому что в конечном счете счастье человечества в целом зависит от создания условий, в которых женщины смогут примириться со своей женской ролью, а мужчины в отношениях с ними достигнут счастья и спокойствия.

          Что мы можем сделать?Из всех установлении, разработанных для улучшения взаимоотношений между полами, наиболее важным является совместное обучение мальчиков и девочек. Это установление признается не везде и не всеми; у него есть и оппоненты, и защитники. Главный аргумент его сторонников заключается в том, что при помощи совместного обучения люди разного пола получают возможность познакомиться друг с другом в самом раннем возрасте и это раннее знакомство может до некоторой степени разрушить предрассудки и в дальнейшем избавить людей от многих тревог. Противники совместного обучения обычно заявляют, что к моменту поступления в школу мальчики и девочки уже настолько различны, что, обучая их вместе, мы только усугубляем эти различия, поскольку мальчики начинают чувствовать себя скованно. Это происходит из-за того, что в школьные годы интеллектуальное развитие у девочек идет быстрее, чем у мальчиков. Мальчики, которые считают себя обязанными утвердить свою важность и превосходство, внезапно осознают, что их превосходство иллюзорно. Другие исследователи утверждали, что при совместном обучении мальчики в обществе девочек чувствуют себя неловко и теряют самоуважение.

          В этих аргументах, несомненно, заключается некоторая доля истины, однако они применимы только в тех случаях, когда мы понимаем совместное обучение как соревнование между полами, цель которого – выяснить, чьи таланты и способности выше. Если учителя и ученики понимают совместное обучение таким образом, оно и в самом деле пагубно. Если мы хотим, чтобы совместное обучение увенчалось успехом, нам требуются учителя, которые лучше понимают его. Совместное обучение представляет собой тренировку и приготовление к сотрудничеству в будущем между людьми различного пола при совместном выполнении различных задач. Без таких учителей совместное обучение потерпит неудачу – и его противники сочтут свою позицию более чем справедливой.

          Только поэту под силу дать точный анализ взаимоотношений между полами во всей их полноте, мы же должны удовлетвориться тем, что укажем на главное. Девочка-подросток действует во многом так, как если бы она была существом низшего порядка, и все, что мы говорили о компенсации физических недостатков, вполне приложимо к ней. Разница заключается в том, что девочку заставляет верить в свою неполноценность окружающая действительность. Ее поведение определено ею настолько однозначно, что даже весьма прозорливые исследователи время от времени безосновательно уверялись в ее неполноценности. В результате оба пола барахтаются в навозной куче борьбы за престиж, и каждый пол пытается играть роль, для которой он не приспособлен. Что из этого выходит? Их жизни еще более усложняются, их взаимоотношения лишаются всякой искренности и наполняются софизмами и предрассудками, которые уничтожают всякую надежду на счастье.

          Витакер К. Брак и семья(СНОСКА: Витакер К. Полночные размышления полночного терапевта. - М.: Независимая фирма «Класс», 1998. – С.70-102.)

          Брак: трудное путешествие к цельностиПостепенный переход от жизни студента, который живет один, примыкая к разным группам похожих или непохожих на него людей, к постоянной жизни в одной команде с конкретной женщиной или мужчиной – процесс непростой. Наша культура очень ценит способность человека действовать самостоятельно, независимо от других, способность справляться самому со своими проблемами. Между тем это превращает человека в пассивного социального робота. Посвятить свою жизнь социальной структуре, зарабатывая деньги, добиваясь уважения, исполняя свой долг перед страной или компанией – это трагедия. Нелегко отречься от самого себя, чего требует такой образ жизни, стать неличностью, социально-экономическим роботом. Культура заманивает человека, одурманивая его чувством собственной ценности, аплодисментами и восхищением, У того, кто добился успеха, появляется свой привлекательный социальный образ. Но ради этого успеха человек вынужден предать себя и стать социальным механизмом, склонным к идолопоклонству, которое символизируют миллионеры, лауреаты Нобелевской премии и политические звезды.

          Брак (в отличие от социального рабства или одинокого опьянения успехом) легче всего представить языком метафоры. Допустим, некто научился играть в теннис и решил, что играть в паре интереснее. Корт больше, бегать надо меньше, потребность быть героем уже не столь притягательна. Играя в одиночку, можно в своей бредовой системе чувствовать себя чемпионом мира. В паре – совсем другая игра. Площадка разделена на две половинки. Каждый отвечает за мячи, попавшие на его территорию, и представляет свою пару, принимая решения, какой мяч брать на себя, а какой оставить партнеру.

          Иногда все ясно. Ты берешь мяч при подаче на твою сторону, но после этого принимать решения становится сложнее. Когда мяч летит в угол около твоей площадки, но на самом деле на ее стороне, ты можешь отбить мяч, и она будет довольна. Когда она отобьет мяч из угла твоей площадки, примыкающей к ее стороне, будешь доволен ты. А кому лучше отбивать мяч, упавший на разделительную линию: ей – ударом справа, или тебе – ударом слева? Если отобьешь ты, тебе достанутся аплодисменты. А если она, то не отняла ли она у тебя возможность красиво сыграть?

          Если она попадает в сетку и пропускает мяч, то не для того ли, чтобы я выглядел слабаком? А про этот мяч – не думает ли она, что я отобрал его у нее? Она играет для болельщиков или для нашей команды? Или думает, что я играю на зрителя? Но это не так. Может быть, мы выиграли бы эту игру, если бы она больше старалась? Не сердита ли она на меня за то, что я мало стараюсь?

          Но кроме этих бесконечных защитных фантазий возникает и ряд рискованных решений: ну, я хоть попытался поймать мяч. Наверное, это выглядело ужасно, но она, скорее всего, не взяла бы его. Не вышло... Ей не удалось взять мяч, но и мне бы никак не удалось, и как это прекрасно, что она хотя бы пыталась, зная, что не сможет его взять... У нее утомленный вид. Мне надо отбивать побольше мячей, которые падают туда, где мы оба можем их взять. Она передохнет, и игра пойдет лучше... Как здорово, что она взяла этот мяч. Я бы его не поймал...

          И, наконец, диалектика разрешается: такое удовольствие играть вместе с ней. Не так важно даже, выиграем мы или проиграем, важна радость игры. Мы научились играть лучше. Та команда сильнее нас. А как прекрасно, что она не побоялась показаться идиоткой, чтобы спасти меня от неудачи. Наверное, она весело сказала себе, что игра нашей команды важнее того, как она выглядит в глазах болельщиков или даже в моих глазах. Все время нам удавалось не играть соло, не сомневаться друг в друге, радоваться тому, что мы вместе, радоваться, вспоминая предыдущий мяч и ожидая следующего, просто радоваться нашей команде.

          Так, игра в одиночку в воображаемой команде со своим собственным телом сменяются радостью игры вдвоем. Мы меняем команду своей семьи – живущую в нашей фантазии или биологическую – на новую команду брака, понимая, что целое больше суммы своих частей. Мы сильнее, чем сумма двух личностей. Цельность личности стала вторичной в полноте принадлежности к команде. Биологический факт моего "Я» и биопсихологический факт моего "Я» заменились биопсихосоциальным единством команды. Ее выигрыш – появление неба на земле, детей.

          Как только команда действительно образовалась, психосоциальная принадлежность к семьям, в которых родились она и он, становится еще одним радостным и волнующим переживанием.

          Игры для подготовки к вступлению в бракВ нашей культуре для подготовки к вступлению в брак люди понемногу отделяются от родителей, живя в колледже или на отдельной квартире. Иногда они снова временно присоединяются к своей семье и снова индивидуируют в свою отдельную жизнь. Постепенно они находят новый круг друзей, экспериментируют с сексуальностью и, наконец, "зацикливаются» на одном человеке, предполагая в своей фантазии, что этот блаженный союз будет длиться вечно, становясь с каждым годом все прекраснее и прекраснее.

          Я хочу предложить альтернативу такому стихийному способу подготовки к браку, нечто более сознательное, более конструктивное и с большей вероятностью ведущее к удачному завершению. Итак, после успешного окончания жизни в семье со своими родителями вы планируете ряд игр приемного ребенка для себя и вашего избранника. Упоминание "приемного ребенка» предполагает, что эти игры – временные, вписанные в рамки реальности, что на любом этапе можно от них отказаться, это просто модель будущего, в которой можно использовать все привычки прошлого (обо всем можно сказать и вашему партнеру). В этих играх нужно "набирать очки". Та игра, что идет сейчас, помогает сделать следующий шаг. Ничто не установлено раз и навсегда, всякая ситуация временная, искусственная и открыта для изменения в любом направлении.

          Второй важный шаг такой подготовки к браку – движения, которые на языке межличностных отношений можно назвать движениями флирта и отвержения. Это способ играть с людьми, который постепенно увеличивает свободу индивидуации и свободу вернуться к отношениям, не накладывая на вас обязательств. В такую игру, например, играют братья-близнецы, один за другим приходя на свидание с девушкой, приводя ее в замешательство своими совершенно разными ролями.

          Третий шаг в процессе подготовки к браку – план игры в установлении отношений на равных с семьей вашего парня или вашей девушки, чтобы выяснить, смогут ли они относиться к вам как к сверстнику. Тут потребуется большая предварительная работа, но, вспомнив обыкновенную трагедию отношений с родственниками, вы можете понять всю важность попытки установить такие равные, исключающие ваше усыновление другой семьей отношения. Выиграв в этой игре, вы готовы победить в битве, которая всегда происходит после свадьбы, когда семья родителей одного из супругов пытается или усыновить другого супруга и сделать своим ребенком, или уничтожить его как грабителя, похитившего их ребенка.

          Четвертый шаг в этих подготовительных играх – в своей семье и в семье избранника намеренно дать столкнуться их фантазиям о будущем с вашими фантазиями. Фантазии о будущей семье включают в себя вопросы о жилье, деньгах, о детях и их воспитании и о неизбежном соревновании двух семей, откуда вышли супруги, по поводу того, чью же семью они будут воспроизводить.

          Последний шаг имеет отношение к фундаментальному вопросу, – зачем вообще нужен брак. Брак – это переход из поколения детей в поколение взрослых. И сам брак – тоже попытка установить равные отношения между двумя целостными личностями. Эти отношения постепенно позволяют принимать, переносить и даже любить безумие, которое есть в семье другого, и свой статус постороннего в семье – человека, отчасти привязанного к ней, но никогда до конца ей не принадлежащего. Брак становится бесконечным процессом адаптации и изменения, что похоже на положение эмигранта в чужой стране, который учится жить при другом строе мышления, понимать непривычную грамматику и иное невербальное общение в новой и незнакомой культуре.

          Наконец, если все предыдущие шаги успешны, остается еще один пункт: чтобы сознательно уберечь от разрушения отношения двоих людей, создающих свой брак, стоит решить вопрос о преждевременных сексуальных экспериментах до брака. Почти всегда секс до брака – секс без любви или до любви, секс как игра, как эксперимент с природной потребностью рожать детей – становится просто встречей пениса и влагалища, а не общением людей. Это чревато истерической диссоциацией, в результате которой люди остаются вне секса и позже; сексуальность отделяется от взаимоотношений и становится механическим процессом, который скорее разделяет, чем соединяет. Отношения двух сверстников могут возникнуть в браке тогда, когда сексуальность идет следом за встречей двух цельных людей, не являясь затычкой для уменьшения тревоги, паники, страха перед зрителями или культурного шока от встречи с иностранцем, происходящим из чужой семейной культуры.

          Разные стили бракаБрак – особый процесс со своей мощной диалектикой, развивающейся между полюсами "индивидуация-сопринадлежность". Сила такой команды из двоих людей столь велика и притягательна, что возникает искушение пожертвовать своей индивидуацией и усыновить друг друга, и тогда каждый из супругов становится родителем другого, а за это в награду получает возможность быть ребенком команды.

          Успех этой сложной диалектики опирается на опыт прежней сопри-надлежности семье и индивидуации из нее. Способность принадлежать семье и в то же время не бояться индивидуации развивается медленно. Она может быть нарушена – хотя и не разрушена – на любом этапе, и каждое нарушение этого процесса потом превращается в проблему брака. Если первый опыт жизни вне семьи – в колледже или на работе – успешен, человек рискует отделяться все больше и больше. Когда после приключений во внешнем мире он возвращается в тепло семьи, то становится способен к большей близости со своей семьей, чем прежде. Завершает отделение от семьи вступление в брак – для создания новой семьи. Но это отделение достаточно искусственно, хотя его ошибочно отождествляют с полной индивидуацией из прежней семьи.

          Партнер должен научиться принадлежать, не теряя близости со своей семьей. Период ухаживания нужен не только для создания пары, в которой каждый свободен быть самим собой. Этот период еще предполагает и работу обоих партнеров по отделению от своей семьи. Тогда брак в идеале становится процессом, в котором оба участника проигрывают и роль индивидуации, и роль сопринадлежности, при этом одновременно добиваясь равенства, предполагающего право на отделение.

          Исходя из мысли, что брак есть организм, пара, рожденная двумя семьями, выражение стремлений этих двух семей воспроизвести себя, разумно предположить, что у него существуют свои законы развития. Но прежде нам надо рассмотреть разные типы браков, каждый по-своему цельный, со своим лицом и неповторимым стилем.

          Первый тип брака – результат стремления двух семей, из которых произошли супруги, воспроизвести самих себя, выслав для этого "козла отпущения". Супруги становятся жертвами такой игры. Каждая семья предполагает, что чужой по крови партнер, половинка пары, просто исчезнет, и потомство будет принадлежать их семье. Действительно, родителям нелегко принять, что появляется какой-то молодой человек и забирает у них ребенка, и, хотя эти чувства соревнования и паранойя могут быть скрытыми и почти незаметными, я предполагаю, что они всегда присутствуют как важный динамический фактор. Культурный шок между мужем и женой (или парнем и девушкой) всегда присутствует, как присутствует во мне мое фермерское детство. Лишь постепенно партнеры осознают, что включены в несколько треугольников: его семья, ее семья и пара; муж, жена и его семья; жена, муж и ее семья. Хотя такая адаптация и трудна, она дает свои плоды (это доказывает пример Японии, преодолевающей свой культурный шок ради сотрудничества с Соединенными Штатами).

          Второй стиль брака несет в себе то, что я называю контрактом о взаимном усыновлении. Он соглашается быть ее мамой, если она станет его мамой. Конечно, все замаскировано. Это означает, что каждый из них уважает потребность другого в "питании". Часто такая установка выражается в разговорах о том, что "она не удовлетворяет мои потребности» или "он не удовлетворяет мои потребности". Когда говорят о потребностях, я всегда предполагаю, что рядом находятся не сверстники, а разные поколения и, согласно невидимым установкам этой системы, тот, кто говорит о потребностях, является ребенком, а другой представляет родителя.

          Третий стиль брака возникает как развитие проекта взаимной псевдопсихотерапии. Он предполагает, что она – подходящая женщина для него, поскольку он поможет ей справиться с ее проблемами навязчивости. А он – идеальный мужчина для нее, поскольку она победит его склонность к выпивке или нездоровое пристрастие к игре в гольф или что-нибудь еще. Так двое ревностных любителей занимаются психотерапией, изображая из себя родителей и пытаясь превратить партнера в ребенка, поддающегося воспитанию. Как и большинство подобных любительских проектов, он кончается тупиком для обоих, поскольку каждый повязан переносом другого. Псевдотерапия может стать способом жизни, превратиться в психотерапию или в борьбу двоих взрослых людей за равенство отношений, в которых каждый одновременно становится в большей мере и самим собой, и членом системы под названием брак.

          За такой псевдотерапевтической битвой двоих скрыто присутствует страх двух семей. Обычно этот страх невидим, но я уверен, что он часто присутствует. Его мать чувствовала, что эта женщина – не пара ее сыну, просто она об этом не говорила. И ее мать знала, что этому парню нельзя доверять. Иногда чуткие и проницательные матери намекают на это отцу или даже своим детям, но всего чаще такие ощущения вдруг озаряют нас в мрачные мгновения жизни. И можно понять, что родителям нелегко примириться с тем, что какой-то другой ребенок похищает их дитя!

          За этим уровнем сражения стоит еще один скрытый вопрос. Что выигрывают отец с матерью, когда их сын или дочь покидают дом? Возможность по-новому встретиться друг с другом и в то же время опасность удалиться друг от друга. Они к тому же по-разному относятся к взрослению ребенка, что тоже усиливает напряженность их отношений, как усиливало ее предыдущие восемнадцать или более лет совместное воспитание детей.

          Раньше мы говорили, что такая псевдотерапия в браке теряет свою силу через десять лет. Затем заговорили о десяти месяцах. А недавно было высказано мнение, что рост в браке тормозится через десять недель... или десять дней! И тогда недвусмысленно встает вопрос: рискнут ли эти двое психологически развестись и потом снова соединиться? Будут ли они достаточно упорны, чтобы понять, что, вкладывая капитал своей индивидуации в будущую систему, получают как личности взамен новые силы для самих себя? И что постепенное развитие равенства вытеснит тот несимметричный перенос, в котором они играли в терапевта и пациента или родителя и ребенка?

          Четвертый стиль брака – симбиоз, когда бессознательное одного сцепляется с бессознательным другого, причем супруги не замечают этого. Симбиоз может возникнуть из-за каких-то символических стимулов: он шагает совсем как ее отец, она покачивает головой, как его мать, – и ни один из них не понимает, отчего это происходит, но такой брак становится тюрьмой для другого.

          Стадии развития бракаРазвитие здорового брака имеет свои характерные черты. Главная из них, по-моему, это то, что брак есть постоянная психотерапия двух цельных личностей, процесс изменения, в котором человек может отдать некоторые свои личные права, привилегии и способности в обмен на возможность принадлежать паре, более сильной, чем оба супруга поодиночке, паре, дающей каждому силу, необходимую для борьбы с социальными и культурными структурами, которые их окружают. Это происходит вопреки триангуляции, когда каждый из супругов проживает свои связи из прошлого – не только с биологическими родителями и родственниками, но и со многими психологическими и психосоциальными союзами всей предыдущей жизни.

          Первая стадия развития брака – "треугольные отношения» с родственниками. Он думает, что женился на этой женщине. На самом деле он вступил в брак с другой семьей. Он должен завоевать и отнять у них эту женщину, поскольку ее биологическая связь со своей семьей гораздо сильнее, чем психосоциальная связь с ним. То же самое можно сказать и про другую сторону. Она думает, что завладела им, а на самом деле она просто стала дочерью второго сорта для его родителей, которые хотят воспользоваться ею для продолжения своей семьи, но не хотят отвечать за нее как за члена своей семьи.

          Вторая стадия развития здорового брака – поиск супервизора для наблюдения за процессом двухсторонней психотерапии, идущей между супругами. Это может быть вовлечение друга или знакомого в проблемы пары или же обращение к профессиональной супружеской терапии – сначала с намерением заполучить руководителя в попытках супругов быть психотерапевтами и пациентами друг для друга, а затем, если все идет нормально, для образования профессионального треугольника, в котором меняется и сам брак.

          Третья стадия – разрушение скрытого барьера "родители-дети", который существует между супругами. Вот простой способ остановить такие отношения: один из супругов отвечает на попытку другого помочь ему: "Да, мамочка,» – саркастическим тоном, что подразумевает: "Я отказываюсь общаться с тобой как с представителем старшего поколения, ты – мой сверстник".

          Если предыдущие стадии пройдены, возникает четвертая стадия, когда пара сознательно стремится к единству: например, супруги заводят в качестве подготовки к появлению ребенка какое-нибудь животное, определяют, что это ее собака, его собака, общая кошка, наш дом, наша машина. Супруги исследуют, могут ли они справиться с чем-то, меньшим чем человек, но требующим по отношению к себе совместных действий.

          Пятая стадия заключается в присоединении к своим родным и повторной индивидуации от них. Если брак растет, она может по-взрослому общаться со своей семьей, может являться одновременно членом двух семей: той, которая ее породила, и той, которую она создает. Так же и он может быть взрослым со своими родителями и одновременно членом своей новой семьи, совершающим индивидуацию.

          Если они пережили трудности такого пути к разрядке напряженности, наступает шестая стадия, которую я обычно называю отношениями двух целостных личностей между мужем и женой. Любовь, не зависящая от сексуального возбуждения или сексуальной привлекательности. Эту стадию трудно изобразить. Она совершенно не похожа на первоначальную влюбленность, на терапевтические попытки поменять друг друга или даже на отречение от своих личных прав ради принадлежности к системе (к браку или созидаемой семье).

          Седьмая стадия развития – сознательное вовлечение посторонних в треугольник взаимоотношений для совместного принятия решения. Это сознательное приглашение профессионалов для принятия решений супругов, будь то наем специалистов для строительства нового дома, обсуждение с педиатром проблем здоровья ребенка, обращение к психотерапевту с намерением сделать свою команду более эффективной, более гибкой и более сильной.

          По моим представлениям, восьмая стадия – это равные отношения сверстников, столь прочно установившиеся, что супруги могут отодвигаться друг от друга и придвигаться друг к другу, приняв некоторое двухстороннее вето, поскольку они открыли, что он и она не то же самое, что мы. "Я» и "Мы» диалектически уравновешены. Человек может удаляться в индивидуацию и возвращаться в единство в бесконечном процессе, в котором всегда есть место и для тревоги!

          Девятая стадия предполагает психологический развод и новое заключение брака. Это мощная индивидуация одной и другой цельных личностей из пары; это рискованнейший прыжок, усиливающий и расширяющий амплитуду раскачивании в диалектическом танце. Полная индивидуация – открытие радости и боли психологического развода – подготовливает полную зрелость и позволяет внимательно отнестись к опасностям отказа от решения продолжать жизнь в единстве команды.

          Десятая стадия в процессе здорового развития брака, быть может, одна из самых важных, часто наступает не в такой последовательности, какую я тут изобразил. Это рождение первого ребенка и, разумеется, рождение второго. Биологическая триангуляция в результате появления ребенка вызывает неимоверное напряжение в "Мы» брака.

          Она также несет в себе возможность ясно осознать, что "Мы» пары существенно важно, чтобы ребенок сам определил границы своего отделения и свою сопринадлежность, а не чтобы это решили за него беспокойные родители.

          Когда появляется ребенок, триангуляция возникает на двух уровнях. Две пары новых дедушек и бабушек стоят перед проблемой, чей это внук – его рода или ее. На кого похож? Как себя ведет? Какие семейные проблемы и черты отразились в нем? Все это становится тайной или явной борьбой, являющейся частью агонии и восторга семейной жизни.

          В то же время в брачной паре внезапно возникает новый треугольник матери и отца. Мать девять месяцев вкладывает себя в свое новое "я", а отец лишен такого биологического единства. Конечно, супруги на психологическом и социальном уровне пытаются исправить подобную ситуацию скрытого развода и стараются изо всех сил. Но все же то необусловленное принятие, которое мать получает от ребенка, лишь в слабой степени распространяется на отца, и вопрос о том, кто в этом треугольнике с кем соединен, все время тревожит новое, состоящее из двух поколений единство.

          Позволю себе отступление. Мне кажется, что первый ребенок неизбежно становится маминой мамой – тем, кто дает молодой матери ту безопасность, которую прежде она получала от своей матери. Эта динамика незаметна в семье, ее легко поставить под сомнение. Продолжая фантазировать, я следующим ходом предполагаю, что второй ребенок становится мамой для своего отца, давая ему чувство прочности и безопасности, которое давала ему в детстве мать. Я предполагаю, что третий ребенок появляется для того, чтобы мать могла удостовериться, что сердце отца принадлежит семье, а не отдано деньгам, гольфу, другой женщине, работе или телевизору. И, наконец, у четвертого ребенка есть шанс стать по-настоящему свободной личностью, без символического бремени, запечатлевшегося на психологии предыдущих троих детей.

          Последняя стадия брака – создание союза двух семей, тех семей, откуда вышли он и она. Часто мы встречаемся с подделкой этой стадии, когда она состоит из многих предварительных и неполных достижений. Трудно и часто невозможно достичь такого союза на эмоциональном уровне, хотя он может имитироваться и изображаться социально и психологически. Часто возникают псевдоальянсы между одной семьей и кем-то из другой семьи или каждым отдельным человеком и другой семьей, но это совсем не то же самое, что союз двух больших семейных групп.

          Хотя каждый супруг символически выражает семью, откуда он произошел, нужен долгий путь, чтобы соединить два независимых биопсихосоциальных организма, называющихся семьями. Когда такое соединение происходит, они становятся общиной, где каждый уважает право другого быть личностью, и в то же время присутствуют единство, социальная и психологическая целостность. Тогда семьи становятся друг для друга групповыми терапевтами, помогающими каждому обрести чувство терпимости к различиям, силу единства и свободу присоединяться и отделяться – все эти вызывающие тревогу вещи, которые тем не менее совершенно необходимы каждой семье.

          Рождение ребенка и молодая параТрудности, связанные с тем, что брак – это сочетание двух семей, отступают на второй план, когда на сцену выходят переживания беременности, родов, кормления младенца до одного года, поскольку триангуляция в юной семье сопряжена с огромными сложностями. Самый очевидный треугольник – это жена, ее мать и муж. Теща либо становится матерью мужа, из чего вытекают новые сложности, либо соревнуется с, ним, давая ему понять, что жена никогда не будет ему принадлежать, потому что уже принадлежит своей матери. А он сильнее нуждается в материнстве своей жены, поскольку потерял свою мать, взяв другую женщину. Жена – вор, отнявший сына у матери. Отношения мужа со своим отцом и тестем обычно менее значимы, хотя по-своему могут помочь ему терпеть безнадежную механическую жизнь, в которую свойственно убегать мужчинам, чтобы не чувствовать боли общения с людьми.

          Первоначальное чувство мужской гордости при мысли о беременности жены вскоре сменяется ощущением отделенности, поскольку жена все больше погружается в свою связь с существом, живущим внутри ее утробы. Мужчине остается наблюдать со стороны за изменой жены. Она пытается вовлечь мужа в радость своей новой страсти, переживаемой при беременности, а это и восхищает мужа, и в то же время парадоксальным образом причиняет ему боль. Чем больше она делится с ним удивительным чудом своей внутренней жизни, тем острее он понимает, насколько посторонним является во всем этом.

          И, наконец, ребенок рождается – наступает главный момент в истории этой триангуляции. Радость, ужас и реальность рождения вскоре перечеркивается ощущением мужа, что ему остается лишь издали созерцать наивысший оргазм жены. Он вдруг понимает, что все предыдущие их оргазмы почти ничего не значат и что он никогда не сможет такого пережить. Потом, при кормлении грудью, жена получает драгоценную возможность регрессировать к своему младенчеству и пережить тот первичный процесс, что предшествует появлению речи. На фоне глубокого, корневого общения матери и ребенка контакт жены с мужем кажется совсем бледным. Все больше муж понимает, что он исключен биологически и отослан в мир психосоциальных отношений. К тому же ее неизбежная регрессия на службе эго требует от него для поддержания равновесия стать символической матерью жены. Но и эту возможность помочь регрессии жены обычно отнимает у него теща, появляющаяся, чтобы участвовать в рождении и уходе за ребенком, при этом отодвигая мужа в сторону.

          Обычно при попытке разрешить эту ситуацию он отрицает чувство своего эмоционального голода, а она – силу своего примитивного удовольствия, в надежде вернуть хотя бы видимость близости, которая была раньше. Жена не ведет себя, как самка паука, убивающая супруга. Но психологически такая метафора неплохо изображает скрытую картину ситуации. Поняв, что беременная жена отвернулась от него, муж часто склонен вкладывать свои чувства в борьбу за добывание денег или влияния во внешнем мире или в любовь к другой женщине. Когда он отворачивается от жены за то, что она отвернулась от него, начинается мучительный процесс, когда гордость подогревает вечное соревнование в семье за обладание теплом и лаской.

          Более того, на фоне глубинного телесного взаимодействия жены с новорожденным младенцем объекты культа для мужа – его пенис и физическая сила – представляются убогими; его бессилие – это уже не просто ощущение, но факт. Он понимает, сколь ничтожна его способность возбуждать жену по сравнению с ощущениями родов, с тем, сколько внимания и тепла получает ребенок при кормлении грудью, не говоря уже о полной близости его повседневного общения с женой.

          Часто все это провоцирует настоящий развод, выражающий и усугубляющий уже произошедший эмоциональный развод. Развод позже явится защитой на всю оставшуюся жизнь. Он может свалить вину за все проблемы своей психики, за свою неудавшуюся жизнь на оставившую его жену, а она будет говорить, что во всех страданиях ее жизни виновен оставивший ее муж. У нее появляется еще один стимул влюбиться в своего ребенка, заменяющего мужа, а эти отношения легко превращаются в патологические. Вдобавок развод оставляет специфический эмоциональный осадок. Оба бывших супруга начинают с горечью смотреть на любые взаимоотношения, так что их последующий брак может быть испорчен ощущениями, что все женщины таковы или что все мужчины одинаковы. Оба становятся в большей мере манипуляторами, холодными циниками, думающими про себя, что по-настоящему можно находиться в близости только с самими собой.

          И как не удивляться – на фоне всех этих ужасов – действиям матери-природы?

          Война двух семей в бракеДля меня все очевиднее становится факт, что патология отдельных людей, физическая или психологическая, чаще всего является попыткой изменить свою семью. Брак – частный случай этого факта. Она вышла из семьи, где слишком тесные отношения, и начинает это понимать. Он происходит из семьи, где между людьми – большая дистанция, и тоже понимает это. Двое представителей двух семей поженились в надежде научиться друг у друга чему-то новому. В браке оба хотят сохранить лояльность к своим семьям, и тогда начинается война. Она хочет, чтобы между семьями была тесная связь; он хочет, чтобы между ними оставалось больше расстояния; а две семьи не сообщаются между собой, потому что у них разные стили. Брак оказывается в неразрешимой ситуации, поскольку супруги хотят изменить свои семьи и в то же время – сохранить к ним лояльность. Он пытается доказать жене, как важно хранить дистанцию, а она стремится доказать, что близость важнее.

          Разрешение такой ситуации имеет два аспекта: профилактический и терапевтический. Терапевтический состоит в том, чтобы собрать две семьи обоих супругов – для исцеления нуклеарной семьи. Лучше всего начать с трех поколений, если мы ставим цель помочь браку или мужу и жене в их отношениях с детьми. Но меня все больше интересует профилактика, означающая встречу двух пар родителей и двух семей еще до брака, чтобы сделать видимыми их позиции вокруг этого брака и чтобы стало ясно: брак есть скорее союз двух семей, чем двоих людей. Тогда межсемейная война будет идти хотя бы в открытую.

          Почему невеста или жених никак не пытаются поменять свою собственную семью, откуда они вышли? Во-первых, они с младенчества всосали ощущение, что лояльность к своей семье – вопрос жизни или смерти. Не будешь лоялен к своей семье – тебя не будут кормить. Если кусаешь грудь – умрешь от голода. Позже эта установка становится не такой заметной, но очень прочно укоренившейся. Лояльность к семье придает достоверность твоему существованию: ты есть семья, ее персонификация. Отречься от семьи – отречься от своей личности, своего тела. Чтобы сражаться против семьи, нужно встать на какую-то иную основу, вне семейного мира, а это невозможно. Говорят: можно ли перестать быть человеком и стать приматом?

          Отсюда следует вывод: если у тебя развивается психоз или невроз, он представляет собой скрытую попытку помочь своей семье измениться. Ты становишься семейным привидением, мессией, терапевтом, помогающим семье исполнить свое предназначение. Конечно, в этом случае члены семьи становятся твоими противниками, потому что они про себя уже решили, что это – предел их надежд.

          Полное соответствие партнеров в бракеБрак абсурден. Он ведет к росту в той степени, в какой противостоит культуре. Он угрожает нашему существованию и потрясает человека до его корней. Подобно гипнозу, брак – измененное состояние сознания. Чем глубже в него погружаешься, тем больше можешь измениться. Одно предупреждение: если ты не переносишь одиночества – не вступай в брак.

          Большинство людей заявляют что-нибудь вроде: "Она такая сука – жаль ее парня» или: "Бедняжка связалась с холодным подонком". Я думаю, что еще давно открыл универсальный закон: соответствие между партнерами в браке абсолютно полное. Оно заключается не только в том, как супруги дополняют друг друга сейчас, но и в том, как каждый воспринимает другого с точки зрения развития их отношений. В выборе партнера учитывается, насколько партнер подходит к моей депрессии или моему садизму, и это необходимо для раскачивания качелей брака. Не стоит верить тому, кто скажет, что женился ради карьеры или потому, что был пьян. Компьютер в нашей голове с биллионами клеток выбирает совершенно соответствующий себе другой компьютер, к которому можно подключиться.

          Приведу пример. Перед вами алкоголик – он как маленький мальчик, и вдобавок голодный. Женился на ответственной женщине, любящей и заботливой. Вы удивляетесь: как это ее угораздило связаться с таким человеком? Он как четырехлетний со своей вечной бутылочкой, а она выглядит вполне взрослой. Побудьте рядом с ними побольше, как это делаю я, поработайте достаточное время. Окажется, что и она тоже – девочка четырех лет! Мамина четырехлетняя дочка, заботящаяся о братишке. Сразу этого не увидишь, но подождите, пока ей стукнет сорок пять: ей дашь на вид все шестьдесят пять. Она так и осталась функцией на всю жизнь, не став личностью. Она и для него на самом деле не мать, а псевдомать: работает на такси, бегает по делам, зарабатывает достаточно, чтобы платить за его виски, воспитывает пятерых детей. Но при этом она – не личность, а бесконечная череда ролей. Он ребенок, она функция, а людей нет!

          Чем я больше работаю с супругами, тем более убеждаюсь, что эмоциональный возраст мужа и жены одинаков. Если он – двенадцатилетний подросток, увлекающийся скаутами, охотой или какими-то еще подобными мальчишескими забавами, то и она такая же, даже если выглядит взрослее. И наоборот, если она все еще шестилетняя псевдосексуальная девочка из эдиповой стадии, то и он того же возраста.

          Я предполагаю также, что и агрессивность одинакова с обеих сторон. Если жена все время скандалит, бесконечно колотит мужа, он завоевывает нашу симпатию. Но понаблюдайте внимательнее. Может быть, он просто говорит: "Да, милая", – этими словами незаметно вонзая кинжал в ее грудь. Она чувствует вину, а он только что отрезал ей левую ногу. Различаются только стили: один явный, другой тайный. Она колотит его в открытую, он наносит удары исподтишка, но агрессия с обеих сторон равна.

          И любовь равна также. Она: "Нам необходимо остаться вместе. Я чувствую к нему нежность. Я все еще люблю его".

          Он: "С меня хватит. Ей нечего мне дать. Пусть ей остаются дети. Пусть ей достанутся деньги. Я ухожу".

          Не верьте ни той, ни другому. Ситуация может перевернуться. Когда однажды она скажет: "Знаешь, пожалуй, нам действительно стоит разойтись. Я недавно встретила одного человека и думаю, что, быть может, нам с ним...» – тогда он бросается к телефону, набирает номер и говорит: Доктор, давайте договоримся о двухчасовой встрече". Любовь равна с обеих сторон. Просто у супругов один настаивает на любви, а другой протестует против нее, и они по очереди меняются этими ролями.

          Качели бракаЯ задумался о том, что, если существует равенство эмоционального возраста, агрессии и любви, то относится ли это к двойной связи в браке? Ко всем этим двойным сообщениям, когда слова говорят одно, а тело – другое? Ко всевозможным манипуляциям?

          Он мошенник, надувший всех своих соседей в радиусе 50 миль; она производит впечатление искренней, заботливой женщины, не увиливающей от прямого ответа на вопрос. Но у них идет одна забавная игра для двоих. Вспомните главу, где говорится о любовной связи жены и новорожденного ребенка. Муж слишком незрел, чтобы справиться с такой ситуацией, и влюбляется в деньги, в новую работу, в свою секретаршу. Когда ребенку исполнится около трех лет, жена устанет быть только матерью и отправится искать мужа. Но тот теперь разуверился в ней. Конечно, приятно, когда за тобой бегают, но он пока не собирается возвращаться. Тогда жена опять поворачивается к ребенку. Жена с мужем продолжают этот танец, играют в то, кому кого лучше удастся вернуть. Обычная история, часто кончающаяся кризисом брака.

          Манипуляции у обоих одинаковы. Она говорит: "Ты не смеешь убегать, когда ты нужен детям". На самом деле подразумевается, что дети нужны ей и что хотелось бы заполучить в придачу и его. Обе стороны манипулируют в одинаковой степени.

          Я считаю, что в установившихся отношениях любовь всегда взаимна. (Может быть, это происходит не так у любовников, но подозреваю, что и тут то же самое.) Когда Дон Жуан услышал, что отправится на небо, если найдет женщину, которая его действительно полюбит, ему кажется, все любят его. Он начинает проверять это, встречаясь то с одной женщиной, то с другой, с теми, с кем спал и кто любил его, и постепенно осознает, что был обманут ими так же, как обманывал их сам.

          Любовь взаимна. Один партнер утверждает это, другой отрицает, а она все равно одинакова у обоих. То же относится и к ненависти. Он говорит: "Видеть тебя не могу". Она тиха и сдержанна. Но ненависть равна, только один ее выражает открыто, а другой скрывает.

          Я видел женщину, которая шесть лет ходила на индивидуальную терапию. Она оставила мужа, потому что тот бил ее. Я отказался с ней встретиться индивидуально, у нее и до меня был хороший терапевт. Я прорабатывал с ней и ее одиннадцатилетним сыном проблемы эдиповой стадии, отражающиеся на поведении подростка. Так я работал лет пять или шесть. Каждый раз она снова возвращалась к роли пациента.

          В один прекрасный день женщина наконец сказала:

          – Я хочу привести моих родителей.

          – Отлично!

          И она пришла с матерью, которая жила за сто миль отсюда. А где же отец? Она ответила, что отец очень занят и она думала, что тот мне не нужен. Тогда я сказал:

          – Люди, вы прогорели. Вам придется заплатить за этот час, но заниматься я с вами не собираюсь. Сожалею, что маме пришлось прокатиться. Но, скажу я вам, хотя это и дурная шутка над мамой, вы поступили еще более дурно по отношению к папе. Потому что отец очень важен. Так что приводите его или давайте оставим это дело.

          Наконец, на следующий раз они пришли втроем, и что же произошло? Тридцативосьмилетняя дочка и шестидесятилетний отец стали драться – физически. Когда они успокоились, отец произнес:

          – Это, наконец, смешно. Она всегда подозревает меня в инцестуозных чувствах. Мы всегда деремся, как психи. Абсурд. Я спрашиваю:

          – Как вы думаете, связано ли это с ее бывшим мужем? Она отвечает:

          – Я не видела такого-то растакого-то девятнадцать лет. Между нами нет ничего общего, и я не намерена его видеть! Я говорю:

          – Блеск, а? Похоже на правду. Позвоните ему и скажите, что он нужен мне. Вы тут целые годы жужжали про что-то, и мне кажется, это не касается вас и родителей, а только вашего бывшего.

          – Но он не придет. Он женился и развелся.

          – Тогда я позвоню ему.

          Она звонит ему, и он соглашается:

          – Хорошо, приду. Когда встреча?

          – В среду.

          – Хорошо, приеду в понедельник.

          Он приезжает в понедельник, и она приглашает его остановиться в своей квартире, где живет сама со своим девятнадцатилетним сыном. И еще до среды она успела избить его – впервые, через девятнадцать лет после того, как ушла от него из-за битья.

          Следующие четыре дня подряд они провели, борясь с моим вопросом: "А почему бы вам опять не пожениться? Бог мой, раз вы так много значите друг для друга, какого рожна жить отдельно? Ведь вы могли бы драться каждый день, а воскресенье сделать выходным".

          Они сомневались. Было очевидно, что он развелся со второй женой потому, что остался прочно привязан к первому браку. Годом позже они все еще обменивались телефонными звонками на эту тему. Потом провели вместе неделю и решили, что не будут из этого устраивать брака. Вот уже четыре года они так и качаются туда-сюда. Два-три месяца назад она опять позвонила и сказала:

          – А я, знаете, теряю работу. Я ответил:

          – А может, вы просто хотите его опять заполучить? В конце концов, она выросла как личность совсем в новом смысле. Догонит ли он жену в ее индивидуации, окажутся ли они через три года снова вместе, я не знаю. Человек делает, что может, а жизнь – все остальное.

          Измена: взаимная неверностьТом и Кэти вместе уже пять лет, и температура их брака понижается. Она не возбуждает его, потому что до тошноты похожа на его собственную мать. Он не вызывает трепета в Кэти, поскольку ей противно его сходство с ее отцом или, скорее, с матерью. Взаимоотношения умирают. Они оказались в одном из многих тупиков брака.

          Они начинают обмениваться намеками. Однажды утром Том читает газету и произносит: "Смотри-ка, ну и дела! Там написано, как этот мужик и та женщина...» Через неделю Кэти рассказывает: "Я разговаривала с соседом, и знаешь, что они делают? Неподалеку живет там одна...» Пара собирает истории о том, какая прекрасная вещь – измена.

          Вскоре они неосознанно решают, что один будет изменять, а другой – ничего не подозревать. Затем они устраивают так, что она находит презерватив в его кармане. Разгорается кошмарный пожар.

          Когда супруги говорят мне: "Мы оба изменяем, и это нас обоих устраивает, но как быть с нашим браком?» – я отвечаю: "Хорошо, приходите, приводите пару ваших возлюбленных и обоих их супругов, и тогда мы поработаем". Вы не представляете, как помогает такое предложение.

          Одной такой паре я сказал: "Я буду рад помочь вам одним из двух способов. Либо вы прекращаете бегать друг от друга и начинаете трахаться – в эмоциональном смысле, либо вы приводите сюда всю команду. Меня устраивает и то, и другое, но я не согласен работать так, как это предлагаете вы". А потом я добавил: "У вас два психотерапевта на стороне (любовник и любовница), а вы знаете, что я не выношу неверности".

          Позже я получил от них письмо: "Мы не будем продолжать терапию: слишком это трудно и слишком дорого". Через два месяца пришло еще одно письмо: "Большое спасибо за то, что вы нам помогли. Все намного лучше. Терапия была для нас очень важным событием".

          Они вместе решились на измену, запланировали ее в терапевтических целях. Психотерапевты-любители все же лучше, чем ничего. Совсем отчаявшись в своем браке, пришли наконец и к профессионалу – посмотреть, кто поможет лучше. Вопрос все еще остается открытым!

          Самоубийство бракаПочему некоторые люди не могут оставаться в браке? Задавая этот вопрос тому, кто вот уже пятьдесят лет как женат, можно ожидать самых разнообразных ответов. Но, боюсь, это вопрос, где невозможна двойственная позиция. У меня есть главный ответ: каждые несколько лет я был как бы женат на новой женщине. Те, кто остаются вместе, не просто "остаются", но движутся от единства брака к индивидуации, а затем возвращаются в брак как в новое единство. И такой же процесс повторяется каждый день и час, начиная с первой недели брака.

          Причины, из-за которых люди расходятся, разнообразны. Один из очевидных факторов сегодня – появление новых ценностей в культуре: сексуальной свободы и одновременно свободы брака. Кажется, любому решению можно дать обратный ход. Эта иллюзорная идея вскармливает детскую фантазию: "Существует именно такой человек, какой мне нужен. Мама не такая, папа не такой, и мой предыдущий партнер не такой". Или, как сказал один знаменитый артист: "Моя восьмая жена – это женщина, которую я искал все эти годы!"

          Другая причина развода – проникновение битвы между родителями мужа и жены в следующее поколение. Жена бунтует против своей матери, подчинявшейся своей матери, и не хочет сдаваться ни перед кем. Наша культура помешалась на независимости и агрессивно настроена по отношению к любой системе контроля. Научившись сражаться с ненавистной системой контроля своих родителей, супруги продолжают сражаться с контролем и ограничениями, которые неизбежны в любом браке. Никакой союз не сочетается с полной свободой, каждый теряет в нем свою индивидуацию, как и свое одиночество. Рост брака на самом деле таков же, как и рост личности. Как я уже говорил, это бесконечный процесс диалектических колебаний между полюсами соединения, чреватого порабощением, и индивидуации, несущей опасность изоляции. И нет никакого разрешения этого бесконечного процесса, колебания между полюсами сопринадлежности и отделенности.

          Возможно, некоторые браки разваливаются из-за того, что один или оба супруга боятся, что это помешает им взбираться по лестнице успеха в обществе. Иногда причиной развода бывают трения между двумя семьями, откуда вышли муж и жена. Детские впечатления от сражений папы с мамой также заставляют воспроизводить подобные сцены в браке, даже если человек ненавидел их и клялся себе, что в его жизни такого никогда не будет.

          Некоторые браки основывались изначально на принадлежащей обоим бредовой идее, что, соединившись, они станут взрослыми и преодолеют муки неуверенности, свойственные подросткам. Когда двое 16-летних пытаются слиться в одного 32-летнего, долго ли просуществует такой союз? Современный призыв к поиску сексуальных приключений также мешает парам примириться с ответственностью и требованиями, которые существуют в их партнерстве – а что же такое брак, если не партнерство?

          Наконец, множество браков заключаются прежде того момента, как молодые люди успешно развелись со своими родителями и утвердились в своем праве быть отдельными личностями. Попытка стать членом новой семьи, когда человек еще не рискнул отделиться от старой, рождает фобию. Тогда оба супруга ожидают, что их усыновит родитель-партнер. Позже из этой парадоксальной ситуации можно выйти, совершая серию движений к индивидуации и к возврату в союз, но этот процесс мучителен и бесконечен. Психологический развод и повторное вступление в брак приближают к равенству, но, если при каждом шаге болят суставы, нужно что-то покрепче аспирина, даже алкоголь не поможет. И психотерапия тоже не панацея.

          Разводы совершаются теперь все чаще не только в первом браке, но и во втором, третьем, четвертом. И тогда накапливается калейдоскоп биологических отцов, отчимов, опекунов, приемных отцов, а сегодня, когда все больше смешиваются мужские и женские роли, появляются новые комбинации отчимов и мачех или возникают ситуации, когда гомосексуальный партнер может играть роль и матери, и отца. Вопрос о том, что происходит, находится все еще в процессе исследования, но по этому поводу ведутся многообразные и бурные теоретические дискуссии.

          Если принять мое предположение, что патология брака за последние сорок – пятьдесят лет связана со следующей бредовой фантазией: в браке два "Я» становятся одним существом и растворяются в "Мы» – можно представить, что это привело к сильному подавлению индивидуальных потребностей. Часто муж и жена исполняли функции отца и матери, так и не став личностями. Когда испарилось религиозное ощущение святости брака и появилось стремление к индивидуации, развод стал способом вырваться из цепей такого рабства, где двое отказываются от своего лица и становятся никем ради того, чтобы стать частицами симбиотического союза под названием брак.

          Когда бредовая идея о святости брака потеряла силу, антитезой рабству брака стала независимая жизнь в одиночестве. Брак разрушался, когда муж или жена уходили, или один из них совершал самоубийство, или они продолжали жить – спина к спине, пребывая в глубокой и тщательно спрятанной горечи. Когда все увидели, что такой род изоляции социально и культурно приемлем, людям стало легче решать вопрос индивидуации посредством развода. К сожалению, последствия рабства мужа или жены не исчезали. То, что супруги вложили друг в друга, нельзя забрать назад, а способность вложить себя в новое отношение отравлены подозрением и паранойяльными чувствами ко всякому браку как таковому. Попытка решить эту проблему, ведя совместную жизнь с кем-то без обязательств – что превращается в сексуальную игру без настоящей близости, – удовлетворяла только частично. И, к сожалению, когда, стремясь к полнейшему удовлетворению, такой союз заканчивался браком, тогда исчезала иллюзия свободы, существовавшая многие годы, пока они были любовниками.

          В сущности, можно сказать, что в нашей культуре мы перешли от бредовой идеи святости "Мы» к бредовой идее святости "Я". На самом деле человек очень долго должен учиться тому, как стать частью "Мы", не разрушая самого себя. Сначала ты учишься любить себя, потом – похожего на тебя человека, и лишь после появляются смелость любить непохожего, желание быть ранимым, стремление бороться за то, чтобы быть самим собой и одновременно – вместе с другим. Тогда брак становится не взаимным усыновлением, превращающим двух 16-летних в одного 32-летнего, но настоящим процессом создания команды – докторской степенью в области человеческих взаимоотношений, предполагающих все более полную обращенность к другому с тем, чтобы все полнее выражать самого себя. Как говорит Мартин Бубер, полное выражение своего "Я» возможно только в свободных взаимоотношениях с другим. Давая обещание не покидать поле этой битвы, человек находит в себе все больше сил и все больше становится сам собой. Так, диалектическим образом, я больше становлюсь тем, кто "Я» есть, когда больше вхожу в то единство, которое есть "Мы".

          Инфраструктура семьи: город и колесоПонять семью – все равно что попытаться понять и описать словами город. На вид город – вещь простая и обозримая. Одни дома выше, другие ниже, одни старые, другие новые, есть дома с совершенно прямыми линиями, дома уникально построенные, необычные, бывают дома явно заброшенные. Можно войти вовнутрь и осмотреть интерьер: запертые двери, открытые двери, разбитые окна. Все вроде бы просто.

          Но если вы поговорите со специалистом, вам откроется новая точка зрения на то, что такое город. Обычно это называют "инфраструктурой". Снаружи – улицы, тротуары, крышки люков, мосты, движение машин, особенности улиц. А под асфальтом, внутри, система канализации, развивавшаяся последние лет сто, нагроможденные друг под другом сооружения: системы циркуляции нечистот, ветви электрических кабелей разной степени сохранности, газопровод с его ответвлениями и ржавыми трубами, система водоснабжения и пожарные краны, сеть труб отопления. Проектирование, строительство и ремонт этих систем почти столь же сложны, как и архитектурные работы на поверхности. Есть подвалы и фундаменты, и подвалы под подвалами, уходящие на два-три этажа вниз, и надо думать о том, как снабдить их всем необходимым, надо думать и о строительстве фундаментов. Влияние всех этих инфраструктур огромно, хотя обычный человек их и не замечает.

          Такая метафора приложима и к семье. Терапевт, встречаясь с семьей, может размышлять о ней как о бессознательном отдельного человека или целой культуры. Так же размышляет и специалист по инфраструктурам, приехавший в незнакомый город и пытающийся понять, как тот функционирует. Такая вещь, как пригород, тоже влияет на жизнь города, находясь за его пределами, но в состоянии постоянного взаимообмена. Такова же и социальная среда семьи – расширенная семья, сеть знакомств и отношений на работе влияют на семейную мифологию, передаваемую из поколения в поколение. Мифология состоит из бесконечного количества психосоциальных факторов, она включает в себя то, как семья справляется с болезнями, смертью, рождением, контактами с другой семьей, возникающими благодаря браку, работе, географии (соседи); отношение семьи к ближайшим малым группам, к обществу, политике, к незнакомым; что делает семья со стрессом в его разнообразных видах, со стыдом, с секретами; как принимает решения; насколько выражена репрессия и каковы ее методы. Могут ли в семье свободно говорить на личные темы или их прячут, каково словесное общение – является ли оно средством выразить радость совместной жизни или чем-то священным (например, можно сравнить скупость словесного общения в культуре Новой Англии и увлечение словами в еврейской культуре); что представляет собой отношение семьи к вопросам религии и к деньгам.

          Трудно говорить о структуре семьи, поскольку здесь сплетается множество разных факторов. Воспользуюсь еще одной метафорой. Представьте себе огромное колесо фургона. Одна семья, проходящая у меня терапию, сказала, что такая картинка – точное описание их союза. Ось, находящаяся в центре и связывающая колесо с фургоном, – это мать. Спицы между центром и периферией колеса – дети, отделяющие обод и шину, отца, от оси, но также и соединяющие их в одно триединое целое. Интересно поразмышлять дальше – о расширенной семье как двухили четырехколесной повозке, которую можно назвать семейным сообществом или сообществом семей.

          Эта метафора позволяет увидеть любопытные вещи. Поддержка, взаимосвязь, близость матери и детей, связь матери с расширенной семьей через эмоциональную, биологическую и психологическую близость – сильно отличаются от позиции шины (отца), связывающей семью с землей, с внешним миром. Такая картинка помогает понять, как под воздействием стресса семья разваливается. Одна из спиц выпадает, теряется или ломается, и все колесо становится неустойчивым. Когда выпали или поломаны несколько спиц, стабильности еще меньше. Но (продолжим эту метафору), если ось, шина и спицы соединены равномерно, колесо продолжает вращаться, и его части не превращаются в рабов своих взаимоотношений или взаимоотношений остальных частей и их динамики.

          Запутанная сеть, которую мы плетемСтоит попытаться лучше увидеть и понять взаимоотношения семьи и ее социальной среды (будь то среда друзей, соседей, производственные отношения). Такому пониманию мешает великая ложь о том, что "у нас одинаковый взгляд на мир". За этой ложью стоит тот факт, что семья вынуждена подчиняться культуре и законам, не говоря уже о страхе наказания и об искушении поднять восстание. Еще глубже лежит влияние семейного гипноза, давление общественного сознания, школы, работы, структуры языка, которому нас научили без нашего согласия, с его двумя уровнями вербального сообщения и невербального подкрепления. Там находится и тенденция отвергать или обеднять наше межличностное взаимодействие – когда мы даем и принимаем. В отношения семьи и окружающего ее общества вплетаются муки труда и террор требований общества, подчиняющего себе людей с помощью страха, что иначе они останутся в изоляции.

          Люди пытаются справиться с этой путаницей с помощью псевдоадаптации к таким реальностям, как "мы» и "они» – приятная улыбка конформизма; заключение контрактов, которые потом тайно нарушаются или изменяются; одурманенность культом псевдогероев (спортсменов, гуру и спасителей); соблазн системы поощрений – денежных, политических, профессиональных.

          Хельмут Кайзер, о котором писал Леон Файермен в книге "Эффективная психотерапия» искал самый универсальный симптом у людей и пришел к заключению, которое мне кажется верным. Таким самым универсальным симптомом является бред слияния: если тебе удастся соединиться с твоей мамой, с Богом, с женой, которая будет постоянным источником твоей силы, иными словами, если ты откажешься от индивидуации ради уверенности, что ты принадлежишь к большей системе, тогда ты спасешься от ощущения изолированности, одиночества, тревоги.

          Не менее важно попытаться открыть универсальный секрет всех семей. Что спрятано в недрах всякой семьи, словно страшная тайна, словно скелет в шкафу? Лучше всего я бы ответил на этот вопрос, воспользовавшись неопубликованными заметками Милтона Г. Миллера, бесконечно повторявшего вопрос: «Кто такие эти они?» Какие-то они так делают, какие-то они так не делают, эти они против нас, а те они за нас. Они предполагают существование некоей таинственной группы, пары, культуры, страны, семьи, соседей, но никогда не ясно, кто же имеется в виду, кто же конкретно эти таинственные, влиятельные, не дающие нам покоя другие. Может быть, они – это родственники моей жены, моего мужа? Для нее они – действительно семья ее мужа. Для него они – это семья жены. Принадлежат ли к они семья его матери, семья его отца, семья ее матери, семья ее отца, его коллеги по работе? Такое зловещее присутствие ощущает на себе каждая семья, никогда не пытаясь уяснить, что же это за призраки, а если и выясняет что-то, то сталкивается с новыми сложностями, в которых невозможно разобраться.

          Если я направлюсь туда-то, поддержат ли они меня? Если я не сделаю того-то, они отвернутся от меня? Бесконечный процесс размышлений о том, что они подумают, неотделим от бесконечного разрешения вопроса о том, что надо и что не надо делать. Так надо делать; надо быть таким; надо сделать то или иное; не надо делать; не надо быть; надо быть; они хотят, чтобы я был; они хотят, чтобы меня не было. Разнообразнейшие возможности возникают, как только всерьез задумаешься об этих они.

          На любую семью и ее жизнь очень сильно влияет система убеждений окружающей семью культуры. Все мы пленники культуры, а она меняется от поколения к поколению и от десятилетия к десятилетию.

          Так, в двадцатых, тридцатых, сороковых годах культура требовала от человека исчезновения его личности в браке. Они превращались в симбиотический союз мы. Это имело религиозные корни, будучи выражением характера странников-колонистов, убежавших из-под политического гнета старого мира. В оформившемся виде мы можем обнаружить этот симбиоз на картинке, где нарисованы два фермера, муж и жена, и между ними вилы – такой стиль называют "американской готикой". Графическое изображение злобы, горечи и репрессии, окрашивающих подобное рабство.

          Затем, после экономической депрессии в американской культуре произошел полный переворот ценностей, экономическая депрессия требовала для выживания страны национального единства – после обособленности, предшествовавшей второй мировой войне, после возникновения единства в стремлении обороняться во время войны, после дней славы и могущества в масштабе мира в результате побед в Европе и в Японии. В шестидесятых годах возникло "поколение Я". Восстающее против идей о мировом господстве, потерпевших поражение во Вьетнаме, с его параноидальными мыслями о возможности мировой войны с Россией, – это поколение на самом деле было скорее не "поколением Я", а "поколением анти-Мы". Оно метафорически выражало бредовую идею психоанализа, что при достаточном уровне самопонимания и самовыражения зрелость, счастье и полноценная жизнь приходят сами собой.

          "Поколение анти-Мы» породило социальную игру в сексуальную революцию, все эти путешествия и встречи половых органов. Обычно рядом были не люди, а только потенциальная возможность, что когда-нибудь игра в секс превратится в целостные отношения целостных личностей. Сравнительно недавно биологическая тяга к репродукции стала весомой опять, так что палаты родильных домов, пустовавшие в начале семидесятых, опять наполнились женщинами. К 1977 году семья опять получила признание культуры. Хотя в качестве пережитка шестидесятых еще оставалось культурное требование к каждому человеку развивать свою личность, требование, отрицающее ценность семьи. Сегодня проявлением индивидуации с ее стремлением обособиться является культ здоровья, спорта, выполнение рекомендаций медиков. Технический поиск средств для продления до бесконечности срока жизни требует от культуры, чтобы она отыскала источники поддержки, мудрости и силы, которые обычно находят в семье, но после буйства шестидесятых годов разучились это делать.

          Человек – член семьиПоследние двадцать лет я принимал по 15 – 25 семей в неделю. Это научило меня пониманию, быть может, похожему на то, как индейцы понимают лес или фермер – землю. Подобное понимание – большею частью невербальное – заставляло меня утверждать ценность семьи перед будущими психотерапевтами в их работе с людьми, страдающими эмоционально или физически. Конечно, мои выводы, заключения и наблюдения крайне относительны, открыты для всяческих сомнений, и я предлагаю их лишь в надежде, что они помогут вам построить вашу собственную теорию.

          Есть три рода семей. Первый – это биопсихосоциалъная семья, где слова "своя кровь» обладают неимоверной силой. Глядя на лица наших шестерых детей, я неизбежно вижу свое лицо и лицо жены, пятьдесят лет нашей жизни вместе, и никто не влияет на меня с такой же силой. Конечно, эта сила на одном полюсе оборачивается агонией, на другом – экстазом, но это в любом случае сила, не сравнимая с другими.

          Второй род – семья психосоциальная. Сюда относятся усыновленные дети, влюбленные пары, глубоко привязанные друг к другу люди, которые вместе живут, работают, играют. Нельзя преуменьшать их значение, поскольку любовь обладает невероятной силой. Но психологический мир в нашей обычной жизни не столь требователен, как физическое состояние тела, и психологический мир любви слабее мира семьи биопсихосоциальной. Конечно, встречается смесь первого и второго – то, что я называю его, ее и их семьей. Повторный брак, психологическая семья парочки старшеклассников, многолетние взаимоотношения, в которые люди вкладывают себя, делая их все более сильными.

          Третье – это социальная семья. Людей в ней связывают общие интересы и занятия, такая семья встречается в профессиональной футбольной команде или у партнеров по фигурному катанию и во всяческих группах, общинах, командах, организациях. Здесь слово семья обозначает только то, что между поколением старших и младших, опытных и новичков существуют границы или есть группа сверстников.

          Я могу различить три рода генов. Культурные гены, передающиеся из поколения в поколение, обладают огромным значением, но мы замечаем их лишь тогда, когда говорим о других культурных группах – ирландцах, кавказцах, иранцах, неграх или восточных людях. Существует также психологическое наследство в каждой семье, передаваемое как семейная культура: рабочая этика, свобода выражать злость и быть близким, ее отсутствие – все это части психологического генофонда. И нетрудно заметить, что существуют социальные гены: старший член маленького общества в Новой Англии передает социальные правила и чувство ответственности младшим членам, то же самое происходит в семье из Калифорнии, где культурные правила передаются от родителя к ребенку, от друга к другу. Эти вещи настолько все пронизывают, что мы обычно их не замечаем. Они – как волны в океане, постоянное движение, не осознаваемое нами.

          Диалектика здоровой семьиЖизнь семьи, как и общественная жизнь, порождает напряжения. Как семья справляется с напряжением, как психическое напряжение становится межличностным, как оно разрешается – все это похоже на международные отношения. В самом деле, семья часто кончает тем, что создает что-то вроде Организации Объединенных Наций, где много неискренних разговоров, очень немного понимания тех силовых ходов, которые можно использовать для улучшения ситуации и почти начисто отсутствует власть, чтобы эти шаги совершить. Расширенная семья – это серия семейных коалиций: его семья и ее семья, семья его матери, семья его отца, семья ее матери, семья ее отца. Каждая коалиция влияет на образ жизни нуклеарной семьи, и способы разрешения конфликтов (культурных или психологических) передавались из поколение в поколение каждой из четырех или шестнадцати сторон.

          Чтобы понять, что такое здоровая семья, надо сначала понять процесс ее роста. Рост человека заключается в полноте интеграции между интуитивным и разумным компонентами личности, в создании единого целого из этих двух столь разных компонентов. То же самое приложимо и к семье.

          Легче понять рост в семье как диалектическую борьбу на нескольких уровнях. Основная диалектика – противостояние и синтез таких полюсов, как сопринадлежность и индивидуация. Ранее я упоминал о поисках пути к целостности, к взрослению человека через индивидуацию, доведенную до предела. Однако такой человек оказывается изолированным, отвергая свою потребность принадлежать. На другом полюсе находится попытка избежать тревоги посредством слияния (Сальвадор Минухин называл это "enmeshment") с другими. Человек, живущий, будучи взрослым, со своими родителями, порабощен своей сопринадлежностью и отказывается от индивидуации.

          Эта полярность выражается в диалектическом парадоксе: чем больше человек идет путем индивидуации, тем он свободнее соединяется в сотрудничестве, взаимодействии и общей радости с членами своей семьи, родственниками, с коллега ми и сверстниками. Когда человек свободен для перехода от слияния к индивидуации, он получает новые личностные силы и возможности. Тогда он может принадлежать, не теряя себя, своего "Я", и свободен сознательно присоединяться или отделяться.

          Вторая диалектическая полярность, которой свойственна все та же дилемма любой диалектики – качания туда-сюда, когда невозможно найти правильную позицию, а можно только увеличивать размах, – это полярность разума и интуиции, сегодня часто отождествляемая с полярностью левого и правого полушарий головного мозга. Легко увидеть, что одни люди интуитивны в большей мере, чем разумны, другие же более разумны, чем интуитивны. Но диалектический подход предполагает, что усиление обоих полюсов лучше, чем стремление противопоставить их.

          Третья полярность – роль и личность. Жизнь полна ролевой игры: рабочая роль, принятая в нашей семье роль родителя и ребенка, матери и отца, разные роли в социальных группах. Все они определены. Человек более или менее хорошо исполняет их, выбирая одни, изменяя другие, насколько это возможно. На другом полюсе – личность. Могу исполнять роль, но при достаточной цельности я – личность и живу своей жизнью. Хотя личность, ядро человека, трудно разглядеть за бесконечной чередой ролей в нашей жизни, это не перечеркивает ее реальности. Просто обозначает проблему борьбы между личностью и ролью.

          Четвертая диалектическая полярность включает в себя контроль и импульс. Процесс контроля, требуемого от нас обществом (будь то семья или наше социальное окружение), для нас более или менее приемлем. Тем не менее, если мы полностью ему подчиняемся, то становимся социальными мертвецами. Человек превращается в робота на службе у социальных структур и теряет свое "Я". "Социальная смерть» – диагноз относительный, она часто выражается в ригидности, политических мудрствованиях, социальном конформизме и слащавости или просто в порабощенности работой. На другой стороне этой диалектики находится импульсивность: борьба за свое место, за личную свободу, за право следовать своему желанию. В конечном итоге импульсивность оборачивается стремлением убить другого или овладеть им, группой, другой частью системы, к которой принадлежит этот человек. Разрешения дилеммы нет! Мы стараемся сохранить это шаткое равновесие контроля и импульса, а диалектика тут прежняя: чем больше человек контролирует, тем больше может удовлетворять свои импульсы; чем сильнее импульсы, тем необходимей контроль. Решения нет – возможно только балансирование в диалектическом процессе.

          Пятая полярность – это сферы общественной и личной жизни. Общественная сцена предполагает сознательную манипуляцию ролями, когда человек пытается изменить группу, приписывая какие-либо роли себе и окружающим. Мастерами такого жанра являются политики, а также продавцы и те, кто делает рекламу. На другом полюсе располагаются личные взаимоотношения: близость со своей женой и родителями, близость партнерства, отношения в тесном кружке сотрудников. Там человек выходит за пределы всех ролей и становится цельным в своих отношениях с другим цельным человеком. В идеальном браке два равных человека, два сверстника, оба относятся друг к другу вне всяких ролей. Но в обычной жизни общественное и личное смешиваются в нескончаемой диалектической борьбе.

          Шестая пара противоположностей – любовь и ненависть. Когда температура взаимоотношений в системе повышается (из-за любви или ненависти), человек придавлен невозможностью двигаться ни в направлении к ярости и убийству, ни к любви и преданности. Симбиоз – слово, подчеркивающее взаимный паразитизм отношений, – характерен и для любви, и для ненависти. Дилемма неразрешима. Возможен только диалектический баланс любви и ненависти, когда и та, и другая приводят к сумасшествию вдвоем (сумасшествие в одиночку – это изоляция). Притяжение к другому, импульс соединения невозможно удовлетворить. Свобода, рост в любви и ненависти связаны с возможностью каждого выражать и то, и другое.

          Седьмая полярность – полярность безумия и хитрости, иными словами, полярность высокого уровня индивидуации и высокого уровня адаптации. Безумие – процесс ничем не скованного самовыражения. Хитрость выражает умение приспосабливаться и предполагает своего рода сумасшествие двоих: хитреца и обманутого. При установившемся балансе усиление одного полюса ведет к усилению другого. Если безумие есть свобода, то свобода безумна.

          Наконец, восьмая диалектическая полярность – полярность стабильности и изменения или, можно сказать, полярность энтропии, постепенного распада целого, и негэнтропии, аспекта роста, заключенного в самом распаде. Этот баланс можно представить как рост растения при распаде удобрения в почве, превращающегося в необходимое питание.

          За пределами эдипова комплекса: что необходимо каждому ребенкуЯ считаю, что каждый первый ребенок – плод инцеста, поскольку воплощает фантазию маленькой девочки о рождении ребенка в союзе с папой. Это пугает, хотя женщина никогда и не осознает этого. Большинство из нас не осознает. Я 65 лет не осознавал собственного желания жениться на маме, пока та не умерла. В действительности я даже не верю тому, что сейчас написал. Думаю, что хотел жениться на маме с самого раннего детства. Помню, как в возрасте тринадцати лет, поцеловав маму, вдруг почувствовал, как напряглось ее тело. Кажется, с тех пор я ее больше так никогда не целовал. Я, как и всякий другой человек, соприкоснулся с бессознательными силами семьи.

          Другой вопрос, как понять эти силы. Не думаю, что тут поможет образование, не думаю, что их можно открыть методами следователя-детектива, не думаю, что можно до них добраться в теоретических поисках. Наверное, раз вы ощущаете эти силы, значит вы сумасшедший, и семья может сойти с ума вслед за вами. Вы вошли вглубь себя, и представляете возможность другим членам семьи войти вглубь себя и, может быть, перемениться.

          Мы так много разговаривали об эдиповом треугольнике, что мое чувство протеста требует найти какие-то новые слова для описания взаимоотношений родителей и детей. Что помогает ребенку расти в атмосфере безопасности, любопытства к миру, этического ощущения ценностей? Самое основное назвать нетрудно: родители, каждый из которых психологически развелся и снова вступил в брак со своею семьей, в которой родился. Значит, мать и отец отделились от своей матери и отца, стали жить независимо, вернулись в свою семью и встретились с родными как взрослые, снова отделились и еще раз вернулись, обретя свободу принадлежать и свободу отделяться от своей семьи. Пережив такой развод и повторный брак со своей собственной семьей, они вступили в брак друг с другом, чтобы принадлежать к большей системе супружества. Незаметно для себя они решились начать эту идущую на протяжении всей жизни и предполагающую отношения двух цельных личностей психотерапию под названием брак. Если все это совершилось и потом, но не раньше, родился ребенок, он будет принадлежать к системе.

          Жизнь ребенка вначале настолько связана с кормящей матерью, что никакой отец не может занять ее места. Вследствие данного процесса, который можно назвать биопсихологическим гипнозом, ребенку нужно много времени, чтобы понять, что грудь не является частью его тела и мама – не часть его тела, а затем он живет в уверенности, что именно с ним его мать, впервые с тех пор, как сама была маленькой, познала такую любовь, такую близость, такое единство, которое никогда ни с кем больше невозможно пережить.

          Но в реальный мир отношений матери и ребенка вторгаются эдиповы фантазии. Я бы хотел представить несколько по-новому этот конфликт и добавить вот что. Отец может тоже по-матерински относиться к ребенку, а мать поддерживает его, радуется и соучаствует в этом. Тогда ребенка притягивают сами взаимоотношения: он теперь принадлежит скорее им, чем ей. Для этого ребенок должен чувствовать, что они важнее друг для друга, чем он для каждого из них. Возникают совершенно новые соотношения, поскольку связь ребенка с матерью и связь его с отцом становятся чем-то вроде игры: ребенок представляет себе понарошку (а мать играет с ним в эту игру, и отец играет), что его союз с одним из родителей есть союз взрослых людей. Тогда маленький мальчик становится воображаемым вторым мужем своей мамы, а девочка – второй женой папы, и они вдвоем как бы превращаются в родителей третьего взрослого в этом треугольнике роста.

          Что еще более важно, после первых трех, четырех или пяти лет жизни ребенок может привязываться именно к этим взаимоотношениям. Его покой, безопасность, питание и поддержка исходят от команды, которую представляет или кто-то один из родителей, или они оба, возникающие из единства папы и мамы, из родительского "Мы". Именно то, что ребенок принадлежит системе, позволяет ему отойти от системы во внешний мир, быть путешественником, исследователем, первооткрывателем, творцом. Он может отправиться в поисках приключений к семье, живущей по соседству, может любить своего щенка или учителя. И все это имеет привкус игры – попытки выйти в общество, стоять на своих ногах, зная, что родители рады его отпустить. В то же время ребенок чувствует, что принадлежит родителям и может в любой момент вернуться в покой и безопасность. Он знает, что можно поиграть в освоение этого большого страшного мира, как можно поиграть с мамой и папой, и это не повредит отношениям между мамой и папой. Агония и экстаз брака соответствуют агонии и экстазу ребенка, уходящего все дальше и дальше от родителей в своем исследовании мира, но уверенного в том, что всегда можно вернуться, если встретишь опасность.

          На этом фоне разворачивается динамика эдипова комплекса, но теперь агония и экстаз психологического инцеста становятся игрой: они не угрожают маме и ее миру, папе и его миру или союзу родителей. Интимные взаимоотношения папы, мамы и ребенка имеют совсем иную природу, чем папины или мамины отношения на работе, чем исследования ребенком внешнего мира, чем связи семьи с другими окружающими их семьями. Эдипов кошмар превращается в праздник благодаря оттенку игры. Игры, необходимой для обучения или для регрессии на службе эго или на службе семейного единства.

          Кернберг О. Сексуальные взаимоотношения(СНОСКА: Кернберг О. Отношения любви: норма и патология. - М.: Независимая фирма «Класс», 2000. – С.13-29.)

          Трудно спорить с тем, что секс и любовь тесно связаны. Поэтому не вызовет удивления и тот факт, что книга о любви начинается с размышлений о биологических и психологических корнях сексуального опыта, также тесно "переплетенных» между собой. Поскольку биологические корни представляют собой матрицу, внутри которой могут развиваться психологические аспекты, мы начнем наши рассуждения с изучения биологических факторов.

          Биологические корни сексуального опыта и поведенияПрослеживая развитие сексуального поведения человека и двигаясь вверх по биологической лестнице животного мира (особенно сравнивая низших млекопитающих с отрядом приматов и человеком), мы видим, что роль социально-психологических отношений между младенцем и его воспитателем в формировании сексуального поведения все возрастает, а влияние генетических и гормональных факторов, напротив, уменьшается. Основными источниками для моего обзора послужили новаторские работы в этой области Мани и Эрхардта (1972 г.), последующие исследования Колодны (1979 г.) и др., Банкрофта (1989 г.), и МакКонаги (1993 г.).

          На ранних этапах своего развития эмбрион млекопитающего имеет черты как мужского, так и женского начала. Недифференцированные гонады видоизменяются либо в семенники, либо в яичники в зависимости от генетического кода, представленного набором 46 хромосом типа XY для мужских особей или набором 46 хромосом типа XX – для женских. Примитивные гонады в человеческом зародыше могут быть выявлены начиная с 6-й недели развития, когда под влиянием генетического кода у мужских особей вырабатываются тестикулярные гормоны: ингибирующий гормон Мюллерова протока (MIH), оказывающий дефеминизирующий эффект на структуру гонад, и тестостерон, способствующий развитию внутренних и внешних мужских половых органов, особенно двустороннего Вольфова протока. При наличии женского генетического кода на 12-й неделе созревания плода начинается развитие яичников.

          Дифференциация всегда происходит в женском направлении, вне зависимости от генетической программы, но только в том случае, когда отсутствует адекватный уровень тестостерона. Другими словами, даже если генетическому коду присуща мужская структура, недостаточное количество тестостерона приведет к развитию женских половых характеристик. Сработает принцип преобладания феминизации над маскулинизацией. В процессе нормального развития женской особи примитивная проводящая система Мюллера преобразуется в матку, фаллопиевы трубы и влагалище. При развитии по мужскому типу проводящая система Мюллера регрессирует, а система Вольфова протока получает развитие, эволюционируя в vasa deferentia (семявыносящий сосуд), семенные пузырьки и семявыбрасывающие протоки.

          При том, что существуют предтечи и для мужских, и для женских внутренних половых органов, предшественники внешних гениталий универсальны, то есть одни и те же "предорганы» могут развиться либо в мужские, либо в женские внешние половые органы. Если во время критического периода дифференциации отсутствует адекватный уровень андрогенов (тестостерон и дегидротестостерон), то, начиная с 8-й недели развития плода, будут развиваться клитор, вульва и влагалище. При необходимом же количестве андрогенной стимуляции будет формироваться пенис с яичками и мошонкой, включая семенные канальца в брюшной полости. При нормальном развитии плода яички перемещаются в мошонку во время 8-го или 9-го месяца беременности.

          Под влиянием циркуляции эмбриональных гормонов, вслед за дифференциацией внутренних и внешних половых органов, происходит диморфное развитие определенных отделов мозга. Мозг имеет амбитипичное строение, а в его развитии женские характеристики также превалируют, если не достигается адекватный уровень циркулирующих андрогенов. Специфические функции гипоталамуса и гипофиза в дальнейшем будут дифференцированы в циклические процессы у женщин и нециклические у мужчин. Формирование мозга по мужскому/женскому типу происходит только в третьем триместре после завершения формирования внешних половых органов и, вероятно, продолжается во время первого постнатального триместра. В случае млекопитающих неприматов, пренатальная гормональная дифференциация мозга определяет последующее брачное поведение. Однако если мы говорим о приматах, то здесь важнейшую роль в определении сексуального поведения играют опыт ранней социализации и обучение. Контроль брачного поведения в основном определяется ранними социальными интеракциями.

          Развитие вторичных половых признаков, появляющихся в пубертатный период, – распределение жировых отложений, развитие волосяного покрова по женскому/мужскому типу, изменение голоса, развитие грудных желез и быстрый рост гениталий – запускается центральной нервной системой и контролируется значительно увеличенным количеством циркулирующих андрогенов или эстрогенов; наличие адекватного количества эстрогенов определяет такие специфические женские функции, как менструальный цикл, беременность и выделение молока.

          Гормональный дисбаланс способен повлечь за собой изменение вторичных половых признаков, что, в свою очередь, может привести к гинекомастии (увеличению молочных желез у мужчин) при недостаточном количестве андрогенов; гирсутизму (избыточному оволосению у женщин), клиторальной гипертрофии, понижению голоса – при избытке андрогенов. Но влияние уровня гормонов противоположного пола на сексуальное влечение и поведение индивида гораздо менее очевидно.

          До сих пор не совсем ясно, как центральная нервная система влияет на начало пубертата. Считается, что одним из механизмов является снижение чувствительности гипоталамуса к негативной обратной связи (Банкрофт, 1989 г.). У мужчин недостаточное количество циркулирующих андрогенов значительно снижает интенсивность сексуального желания, но при нормальном или слегка превышающем нормальный уровне андрогенных гормонов сексуальное желание и поведение совершенно независимы от таких колебаний. Препубертатная кастрация у мужчин, не получивших восполнения тестостерона, ведет к сексуальной апатии. У юношей с признаками первичной андрогенной недостаточности введение тестостерона в юношеском возрасте восстанавливает нормальное сексуальное желание и поведение. Однако в более позднем возрасте, когда половая апатия приобретает устойчивый характер, восстанавливающая терапия тестостероном менее успешна: похоже, в этом процессе существует временной рубеж, после которого отклонения уже не ликвидируются. Аналогично этому, несмотря на то, что исследования показывают возрастание сексуального желания у женщин непосредственно перед и после менструального цикла, выявленная зависимость сексуальных влечений от колебаний количества гормонов все же незначительна в сравнении с влиянием социально-психологических факторов. МакКонаги (1993), в частности, отмечает, что на женщин социально-психологические факторы оказывают большее влияние, нежели на мужчин.

          Однако у приматов и низших млекопитающих сексуальная заинтересованность и поведение строго определяются гормональным уровнем. Так, брачное поведение при спаривании у грызунов целиком определяется гормональным статусом; и ранние постнатальные гормональные инъекции могут иметь значительные последствия. Постпубертатная кастрация ведет к снижению эрекции и сексуального влечения, которое может прогрессировать в течение недель и даже лет; инъекции же тестостерона способны практически незамедлительно восстановить половые функции. Андрогенные инъекции женщинам в постклимактерическом периоде усиливают сексуальное желание, не оказывая при этом влияния на их сексуальную ориентацию.

          Подводя итоги, можно сказать, что андрогенные гормоны влияют на интенсивность полового желания у мужчин и женщин; однако преобладающая роль принадлежит все же психосоциальным факторам. Хотя у низших млекопитающих, таких как грызуны, сексуальное поведение по большей части регулируется гормональным уровнем; уже у приматов прослеживается рост влияния психосоциальной среды на половое поведение. Например, самцы макаки резус остро реагируют на запах влагалищного гормона, секретируемого во время овуляции. Самки макаки резус, проявляя наибольшую половую активность во время овуляции, также не теряют сексуального интереса и в другие периоды, проявляя при этом заметные сексуальные предпочтения. Здесь мы снова наблюдаем влияние уровня андрогенов на интенсивность возникновения сексуального репрезентативного поведения у самок. Введение тестостерона самцам крыс в преоптическую зону вызывает у них материнский инстинкт, но при этом продолжаются их копуляции с самками. Повышение уровня тестостерона, видимо, приводит в действие материнские инстинкты, которые в латентном состоянии присутствуют в головном мозге мужских особей, и доводит соответствующую информацию до центральной нервной системы, отвечающей за сексуальное поведение. Это открытие дает возможность предположить, что сексуальное поведение, характерное для одного пола, может в скрытом состоянии присутствовать у другого.

          Сила сексуального возбуждения, сосредоточение на сексуальных стимулах, физиологические реакции на сексуальное возбуждение: увеличение притока крови, набухание и выделение смазки в половых органах – на все эти процессы оказывает влияние уровень гормонов.

          Психосоциальные факторыВыше мы рассмотрели аспекты, которые в той или иной степени принято относить к биологическим. Теперь перейдем к менее изученным и более противоречивым областям, в которых биологические аспекты тесно переплетаются и взаимодействуют с психологическими факторами. Одной из таких областей является ядерная половая (гендерная) идентичность и полоролевая идентичность. У людей ядерная половая идентичность (Столлер 1975), то есть ощущение принадлежности к женскому или мужскому полу, определяется не биологической природой, а тем, как воспитывается ребенок до двух-четырех лет – как девочка или как мальчик. Мани (1980, 1986, 1988; Мани и Эрхардт, 1972) и Столлер (1985) в своих работах приводят в пользу этого убедительные данные. Точно так же полоролевая идентичность, то есть принятая в том или ином обществе норма поведения, типичная для женщин и мужчин, тесно связана с психосоциальными факторами. Более того, психоаналитические исследования доказывают, что выбор сексуального объекта – мишени сексуального желания – также в наибольшей степени зависит от социально-психологического опыта, приобретенного в раннем детстве. Ниже приводится мой обзор данных относительно наиболее явных корней этих составляющих сексуального опыта человека.

          Ядерная половая идентичность: к какому полу он или она причисляют себя.

          Полоролевая идентичность: специфические психологические установки и способы межличностного поведения – основные модели социальных интеракций и специфические сексуальные проявления – характеристики, присущие мужчинам или женщинам и таким образом разделяющие их.

          Доминирующий выбор объекта: выбор сексуального объекта – гетеросексуального или гомосексуального – может характеризоваться широким спектром сексуальных взаимодействий с данным объектом влечения или ограничиваться определенной частью человеческого тела, а не человеческим существом и неодушевленным предметом.

          Степень сексуального желания: находит выражение в сексуальных-фантазиях, откликаемости на внешние сексуальные стимулы, желании сексуального поведения и физиологического возбуждения половых органов.

          Ядерная половая идентичностьМани и Эрхардт (1972) в своих исследованиях приводят доказательства того, что, воспитывая мальчика или девочку, родители по-разному обращаются с детьми в зависимости от их пола, даже если считают, что ведут себя с ними одинаково. Хотя существует различие между младенцами мужского и женского пола, базирующееся на гормональной истории, это различие не приводит автоматически к различию в постнатальном поведении по женскому/мужскому типу. Феминизирующая гормональная патология у мужчин и маскулинизирующая гормональная патология у женщин, за исключением случаев очень сильных гормональных нарушений, может больше сказаться на полоролевой идентичности, чем на ядерной половой идентичности.

          Превышение уровня андрогенов у девочек в пренатальном периоде может привести, например, к мальчишескому поведению, повышенному выбросу энергии в играх, агрессии. Неадекватная пренатальная андрогенная стимуляция у мальчика может привести к некоторой пассивности и неагрессивности, не оказывая влияния на ядерную половую идентичность. Дети-гермафродиты развивают устойчивую женскую или мужскую идентичность в зависимости от того, воспитывали их как девочек или как мальчиков, и вне зависимости от того, какой у них генетический код, гормональный уровень и даже – до некоторой степени – внешний вид гениталий (Мани и Эрхардт, 1972 г.; Мэйер, 1980 г.).

          Столлер (1975Ь), Персон и Овэзи (1983, 1984) провели ряд исследований по выявлению взаимосвязи между ранней патологией в детско-родительских отношениях и закреплением ядерной половой идентичности. Транссексуализм, т.е. идентификация индивида с полом, противоположным биологическому, не зависит от генетических, гормональных или физиологических генитальных отклонений. Хотя при изучении некоторых биологических вариаций, особенно женского транссексуализма, возникает вопрос о возможном влиянии гормонального уровня, все-таки больше оснований видеть причины этого явления в серьезных нарушениях ранних психосоциальных взаимодействий.

          В этой связи очень интересны впервые описанные Столлером (1975) психоаналитические исследования взрослых транссексуалов и детей с аномальной половой идентификацией, дающие информацию об основных паттернах родительско-детских взаимоотношений. Обнаружилось, что у мужчин-транссексуалов (мужчин по биологическим признакам, имеющих женскую ядерную идентичность) матери, как правило, имели ярко выраженные бисексуальные черты, а отцы либо отсутствовали, либо были пассивными и отстраненными. Мать видела в сыне как бы свое продолжение, неотъемлемую часть себя. Подобный блаженный симбиоз приводил к постепенному стиранию у ребенка мужских качеств, повышенной идентификации с матерью, а также отказу от мужской роли, неприемлемой для матери и неудачно сыгранной отцом. У женщин-транссексуалов мать обычно отвергающая, а отец либо отсутствует, либо недоступен для дочери, которая не чувствует, что ее поддерживают как девочку. Это стимулирует ее стать замещающей мужской фигурой для матери в ее одиночестве. Мускулинное поведение дочери одобряется матерью, ее депрессия уходит и возникает чувство полноценной семьи.

          То, что в раннем детстве родительское поведение (особенно поведение матери) оказывает огромное влияние на ядерную половую идентичность ребенка и все его сексуальное поведение, характерно не только для людей. В классической работе Харлоу и Харлоу (1965) описывается исследование поведения приматов и приводятся доказательства того, что необходимым условием нормального развития сексуального поведения обезьян является наличие тесного физического контакта детеныша с матерью и связанное с этим чувство безопасности. При недостатке материнской заботы в раннем возрасте и малочисленных контактах со сверстниками во время критической фазы развития во взрослом состоянии отмечаются различные нарушения сексуального поведения. Такие особи в дальнейшем также страдают от социальной дезадаптации.

          Хотя Фрейд (1905, 1933) полагал, что представители обоих полов обладают психологической бисексуальностью, он постулировал, что ранняя генитальная идентичность как у мальчиков, так и у девочек, носит маскулинный характер. Он считал, что девочки, первоначально сосредоточенные на клиторе как источнике удовольствия (по аналогии с пенисом), затем изменяют свою первичную генитальную идентичность (и скрытую гомосексуальную ориентацию) в позитивной эдиповой фазе. Эти перемены связаны, по мнению Фрейда, с реакцией разочарования по поводу отсутствия пениса, кастрационной тревогой и символическим стремлением восполнить отсутствие пениса с помощью ребенка от отца. Столлер (1975, 1985), однако, придерживается иной точки зрения. Он считает, что, принимая во внимание сильную привязанность младенца к матери и симбиотические отношения с ней, ранняя идентификация младенцев обоих полов носит фемининный характер. В процессе сепарации-индивидуации мальчики постепенно переходят от женской к мужской идентичности. Персон и Овэзи (1983, 1984), однако, на основе своего исследования пациентов с гомосексуальной ориентацией, трансвеститов и транссексуалов постулируют врожденность половой идентичности – и мужской, и женской. Я полагаю, что точка зрения Персона и Овэзи соответствует данным Мани и Эрхардта (1972), а также Мэйера (1980), о формировании ядерной половой идентичности гермафродитов, а также их наблюдениям взаимодействия матери с младенцами мужского и женского пола с самого рождения и психоаналитическим наблюдением нормальных детей в сравнении с детьми, имеющими сексуальные отклонения, особенно исследованиям, в которых рассматриваются сознательная и бессознательная сексуальная ориентация родителей (Галенсон, 1980; Столлер, 1985).

          Брауншвейг и Фейн (1971, 1975), соглашаясь с гипотезой Фрейда о врожденной бисексуальности обоих полов, приводят доводы в пользу того, что психологическая бисексуальность основывается на бессознательной идентификации младенцев с обоими родителями. Впоследствии бисексуальность корректируется в диаде "мать-ребенок", в результате чего происходит определение ядерной половой идентичности и ее фиксация. Как утверждают Мани и Эрхардт (1972), неважно, что "папа готовит ужин, а мама управляет трактором", – социально обусловленные половые роли родителей никак не скажутся на становлении ядерной сексуальной идентичности ребенка, если их собственные ядерные половые идентичности строго дифференцированы.

          Задание и принятие ядерной половой идентичности определяет принятие либо мужской, либо женской половой роли. Поскольку бессознательная идентификация с обоими родителями (бессознательная бисексуальность, признанная в психоанализе) также подразумевает бессознательную идентификацию с ролями, приписываемыми тому или иному полу, существует четкая тенденция к бисексуальным паттернам поведения и отношений, а также к бисексуальной ориентации как всеобщему человеческому свойству. Возможно, что кроме строгих социальных и культурных требований четкой половой идентичности ("Ты или мальчик, или девочка") последняя подкрепляется и определяется интрапсихической необходимостью в интегрированной и консолидированной идентичности личности в целом. То есть ядерная половая идентичность ложится в основу формирования идентичности Эго. Фактически, как предположил Лихтенштейн (1961), сексуальная идентичность является ядром эго-идентичности. Клинические исследования показывают, что недостаточная интеграция идентичности (синдром диффузии идентичности) обычно сосуществует с проблемами половой идентичности и, как подчеркивали Овэзи и Персон (1973, 1976), у транссексуалов обычно обнаруживаются серьезные нарушения и других аспектов идентичности.

          Полоролевая идентичностьВ классической работе Маккоби и Жаклин (1974) делается вывод о том, что существует целый ряд необоснованных представлений о полоролевых различиях: некоторые из них достаточно прочно укоренились, другие вызывают сомнения и вопросы. Одним из таких необоснованных представлений является то, что девочки более "социальны» и "управляемы» по сравнению с мальчиками, им легче дается механическое заучивание и решение повторяющихся задач; при этом они имеют более низкую самооценку и меньшую мотивацию к достижению успеха. Считается также, что мальчики лучше выполняют задания творческого характера, требующие отказа от ранее усвоенных стандартных подходов; что они более "аналитичны". Считается, что на девочек большее влияние оказывают наследственные факторы, на мальчиков же – окружающая среда; у девочек определяющим является звуковое восприятие, у мальчиков – зрительное.

          Среди укоренившихся половых различий можно назвать следующие: девочки превосходят мальчиков в вербальных способностях, мальчики – в зрительно-пространственной ориентации и математике. Кроме того, мальчики более агрессивны. Все еще нет единой точки зрения относительно различий в тактильной чувствительности, чувстве страха, застенчивости, тревожности, конкурентности, доминантности, а также в уровне активности, уступчивости, научения и "материнского» поведения.

          Какие же из вышеперечисленных психологических различий генетически детерминированы, какие имеют социальную природу, а какие развиваются спонтанно через подражание? Маккоби и Жаклин утверждают (и имеется достаточно данных, подкрепляющих это утверждение), что очевидна связь между биологическими факторами и степенью агрессивности и способности к зрительно-пространственной ориентации. По имеющимся данным, мужчины и самцы человекообразных обезьян более агрессивны; по-видимому, вне зависимости от национально-культурной принадлежности уровень агрессии в значительной степени зависит от количества половых гормонов. Возможно, предрасположенность к агрессии находит свое выражение в таких чертах, как доминирование, активность, соперничество, но имеющиеся данные не свидетельствуют об этом с полной определенностью. Маккоби и Жаклин приходят к выводу, что генетически обусловленные характеристики могут принимать форму большей готовности к проявлению какого-либо конкретного вида поведения. Это относится к усвоенным формам поведения, но не ограничивается ими.

          Фридман и Дауни (1993) пересмотрели данные о влиянии пренатальной гормональной патологии у девочек на постнатальное сексуальное поведение. Они изучили имеющиеся сведения о девочках с врожденной гипертрофией (гиперплазией) надпочечников и провели сравнительный анализ с девочками, мамы которых во время беременности принимали половые стероидные гормоны. Этих детей растили как девочек, и хотя их ядерная половая идентичность была женской, ставился вопрос о том, в какой степени избыточность мужских гормонов в пренатальном периоде влияет на их ядерную половую идентичность и полоролевую идентичность в детстве и отрочестве.

          Несмотря на то, что была выявлена слабая связь избыточного количества андрогенов в пренатальном периоде с преобладанием гомосексуальности, более существенным явилось открытие, что вне зависимости от воспитания у девочек с врожденной гипертрофией надпочечников наблюдалась большая склонность к мальчишеской манере поведения. Они проявляли меньше интереса к куклам и украшениям, предпочитая им машины, пистолеты и т.д. по сравнению с контрольной группой. В качестве партнеров для игр они отдавали предпочтение мальчикам, проявляя при этом большую энергию и склонность к дракам. Данные этих исследований дают возможность предположить, что гормональный уровень в пренатальном периоде оказывает значительное влияние на полоролевое поведение ребенка в детском возрасте. Фридман (в личной беседе) соглашается с Маккоби и Жаклин (1974) в том, что большинство особенностей, отличающих мальчиков от девочек, по всей вероятности, культурно обусловлены.

          Ричард Грин (1976) изучал воспитание мальчиков с фемининными чертами. Выяснилось, что основными факторами, влияющими на развитие фемининности у мальчиков, являются безразличие родителей к проявлению фемининного поведения или его поощрение; одевание мальчика в женскую одежду; чрезмерная материнская опека; отсутствие отца или неприятие им ребенка; физическая привлекательность ребенка; недостаток общения с мальчиками своего возраста. Критической общей чертой во всех этих случаях, похоже, является то, что в них отсутствует неодобрение фемининного поведения. Дальнейшие обследования этих детей обнаружили среди них высокий процент (до 75%) бисексуальности и гомосексуальности (Грин, 1987).

          Наличие бихевиоральных качеств другого пола – мальчишеского поведения у девочек и фемининного – у мальчиков часто связано с гомосексуальным выбором объекта. Фактически, можно считать, что полоролевая идентичность так же тесно связана с ядерной половой идентичностью, как и с выбором объекта: предпочтение собственного пола может повлиять на выбор роли, социально идентифицируемой с противоположным полом. И наоборот, вживание в роль противоположного пола может повлечь за собой предрасположенность к гомосексуализму. Здесь мы подходим к следующему слагаемому сексуальности – выбору объекта.

          Доминирующий выбор объектаДля описания выбора объекта сексуального влечения Мани (1980) и Перпер (1985) в своих работах пользуются термином шаблоны человеческого поведения. Перпер полагает, что такие шаблоны не закодированы изначально, а вырабатываются в процессе формирования человека, что включает в себя развитие нервной системы на основе генетически заложенных механизмов и последующее нейрофизиологическое создание образа "желанного другого". Развитие образа выбранного объекта Мани называет любовными картами (lovemaps). Он полагает, что они формируются на основе определенной программы, заложенной в мозг индивида, получающей дальнейшее развитие и завершение во взаимодействии с окружающей средой, в которой воспитывается ребенок до восьми лет. Нельзя не заметить, что, говоря о выборе объекта сексуального влечения, эти выдающиеся ученые в области вопросов формирования сексуального поведения человека ограничиваются лишь самыми общими рассуждениями. Изучение литературы на данную тему приводит к мысли, что конкретных исследований сексуального опыта детей проведено крайне мало, если они вообще есть. Совсем иная картина сложилась в области исследований полоролевой и ядерной половой идентичности – можно назвать целый ряд фундаментальных трудов на эту тему.

          Я полагаю, что недостаток документальных материалов на данную тему говорит о нежелании признать существование детской сексуальности. Это связано с тем, что в западной культуре было наложено табу на вопрос сексуального поведения младенцев. В свое время Зигмунд Фрейд бесстрашно пренебрег этим запретом. Представители культурной антропологии (Эндельман, 1989) приводят данные, свидетельствующие о том, что дети демонстрируют спонтанное сексуальное поведение. Галенсон и Руаф (1974), наблюдая за детьми в естественных условиях, обнаружили, что мальчики играют с гениталиями, начиная с 6 – 7-го месяца, девочки – на 10 – 11-м месяце; те и другие начинают мастурбировать на 15 – 16-м месяце. Большое влияние на сексуальное поведение детей оказывают социальный статус и культурная среда. Так, например, вероятность мастурбации детей, воспитывающихся в семьях рабочих, в два раза выше, чем у детей среднего класса.

          Фишер (1989) отмечает, что способность детей логически мыслить о гениталиях намного ниже общего уровня логического мышления; он также обратил внимание на то, что девочки игнорируют клитор и мистифицируют природу влагалища и что родители бессознательно повторяют вместе со своими детьми свой собственный опыт подавления сексуальности. Существуют также данные, свидетельствующие о том, что подростки продолжают игнорировать сексуальные темы в переходном возрасте.

          Мани, Эрхардт (1972) и Банкрофт (1989) говорят о широко распространенной боязни исследовать детскую сексуальность. Но, Банкрофт предполагает, что, ввиду повышенной социальной озабоченности по поводу сексуальных злоупотреблений в отношении детей, "необходимость лучшего понимания детской сексуальности получит всемирное признание, и тогда в будущем, возможно, легче будет проводить исследования в этой области". Даже психоанализ до недавнего времени не отвергал концепцию о "латентном периоде» – фазе, во время которой проявляется мало интереса к вопросам пола. Сейчас среди детских психоаналитиков все более распространяется мнение о том, что на самом деле эти годы характеризуются более сильным интернализированным контролем и подавлением сексуального поведения (из личной беседы с Полиной Кернберг).

          По моему мнению, существует достаточно оснований говорить о том, что психологические или, точнее, социально-психологические факторы формируют ядерную половую идентичность и в значительной степени влияют на полоролевую идентичность, если не определяют ее полностью. Однако имеется гораздо меньше оснований для утверждений о том, что эти аспекты оказывают влияние на выбор сексуального объекта. Изучение сексуальной жизни приматов показало, что на формирование сексуального поведения и выбор сексуального объекта гораздо большее влияние оказывают раннее научение, контакт с матерью и общение со сверстниками, и меньшее – гормональные факторы (по сравнению с не-прима-тами). Выше мы видели, что у человеческих детей эта тенденция получает дальнейшее развитие.

          Мэйер (1980) предполагал, что, как младенец и маленький ребенок бессознательно идентифицирует себя с родителем своего пола при формировании ядерной половой и полоролевой идентичности, так же он идентифицируется с сексуальным интересом этого родителя. Мани и Эрхардт (1972) подчеркивают, что правилам мужского и женского поведения обучаются, а также отмечают идентификацию ребенка с реципрокными и комплементарными (взаимоответными и дополняющими) аспектами взаимоотношений между мужчинами и женщинами. Существуют поразительные клинические данные об обоюдном соблазнении, присутствующем в отношениях ребенка и родителей, которые часто не учитываются в академических исследованиях половой и полоролевой идентичности, – очевидно, по причине сохраняющегося культурного табу на детскую сексуальность.

          Хотелось бы особо отметить два выдающихся вклада в эту область психоаналитической теории и наблюдений. Во-первых, это психоаналитическая теория объектных отношений, позволяющая объединить процесс идентификации и комплементарности ролей в единую модель развития. Во-вторых, это теория Фрейда об эдиповом комплексе, которой я коснусь в другом контексте. Здесь же я ссылаюсь на свою более раннюю работу, где высказывается предположение о том, что формирование идентичности определяется взаимоотношениями между младенцем и матерью, особенно в раннем детстве, когда эмоциональный опыт ребенка очень интенсивен, вне зависимости от того, приятное это переживание или болезненное.

          Память об этих эмоционально-насыщенных моментах образует ядро схемы взаимодействий Я-репрезентации ребенка (self representation) с объект-репрезентацией матери (object representation), приносящими приятные или неприятные минуты. Вследствие этого формируются две параллельные и изолированные друг от друга линии Я-репрезентаций и объект-репрезентаций и соответствующего им аффекта – позитивного или негативного. Эти первоначально "абсолютно хорошие» и "абсолютно плохие» Я– и объект-репрезентации затем интегрируются в репрезентации "целого» Я и репрезентации "целых» значимых других – процесс, являющийся основой нормальной интеграции идентичности. В предыдущих работах (1976, 1980, 1980) я также подчеркивал свою убежденность в том, что идентичность формируется через идентификацию с отношениями с объектом, а не самим объектом. Это означает идентификацию и с Я, и с другим в их взаимодействии и, соответственно, интернализацию реципрокных ролей этого взаимодействия. Установление ядерной половой идентичности – интегрированной Я-концеп-ции, которая определяет идентификацию индивида с тем или иным полом – не может быть рассмотрено отдельно от установления соответствующей интегрированной концепции другого, что включает отношение к нему как к желаемому сексуальному объекту. Эта связь между ядерной половой идентичностью и выбором желаемого сексуального объекта в то же время объясняет присущую человеку бисексуальность: мы идентифицируемся и с нашим собственным Я, и, одновременно, – с объектом влечения.

          Если, например, мальчик ощущает себя мальчиком, любимым матерью, он отождествляет себя одновременно с мужской ролью ребенка и с женской ролью матери. Таким образом, в будущем такой ребенок может актуализировать свою Я-репрезентацию, проецируя репрезентацию матери на другую женщину; или под влиянием определенных обстоятельств может отыгрывать роль матери, проецируя Я-репрезентацию на другого мужчину. Доминирование Я-репрезентации как ребенка мужского пола может давать уверенность в преобладании гетеросексуальной ориентации (включая неосознанный поиск матери в других женщинах). Превалирующая идентификация с репрезентацией матери может определить формирование одного из типов мужской гомосексуальности (Фрейд, 1914).

          У девочки в ее ранних отношениях с матерью формируется и закрепляется ядерная половая идентичность путем идентификации и с ее собственной, и с материнской ролью во взаимодействии. Ее более позднее желание занять место отца как объекта любви матери, так же как ее собственный позитивный выбор отца в эдиповой фазе, закрепляет бессознательную идентификацию и с отцом. Эдипов комплекс в то же время закрепляет неосознанную идентификацию со своим отцом; Таким образом она тоже устанавливает бессознательную бисексуальную идентификацию. Отождествление не с человеком, а с отношением и построение в бессознательном системы реципрокных ролей дают возможность говорить о психологической обусловленности бисексуальности. Это находит свое отражение в способности к обретению как ядерной половой идентичности, так и сексуального интереса к человеку другого (или того же) пола в одно и то же время. Это также способствует интеграции половых ролей противоположного пола с ролями своего собственного, а также идентификации с социальными половыми ролями как своего, так и противоположного пола.

          Подобная точка зрения на раннюю сексуальность предполагает, что концепция Фрейда (1933 г.) о врожденной бисексуальности верна, так же как и его сомнение по поводу связи бисексуальности с известными биологическими структурными различиями полов. Иными словами, у нас недостаточно оснований говорить о прямой связи между диморфной анатомической предрасположенностью к бисексуальности и бисексуальностью, сформировавшейся в процессе психического развития в раннем возрасте.

          Интенсивность сексуального влеченияБиологический механизм сексуального отклика, возбуждения и коитуса, включая оргазм, изучен достаточно хорошо: стимул вызывает сексуальную ответную реакцию, субъективно ощущаемую как возбуждение. Но все еще остается открытым вопрос о том, каким образом можно количественно измерить интенсивность сексуального возбуждения. Сложность представляет также сравнительный анализ возбуждения у мужчин и у женщин. Несмотря на то, что физиологические механизмы изучены достаточно хорошо, все еще нет единой точки зрения на психологические сходства и различия.

          Подводя итоги, можно сказать, что адекватный уровень циркулирующих андрогенов является необходимым условием для способности человека реагировать сексуально, таким образом оказывая влияние на сексуальное желание и у мужчин, и у женщин. Но знаменательно, что в тех случаях, когда гормональный уровень находится в норме или превышает норму, сексуальное желание и поведение не зависят от гормональных колебаний. Для человека доминирующим фактором, определяющим интенсивность сексуального желания, является когнитивный – то есть сознательная осведомленность о своем сексуальном интересе, находящем отражение в сексуальных фантазиях, воспоминаниях и готовности к реакции на сексуальный стимул. Но сам сексуальный опыт не является чисто "когнитивным", он включает могучую аффективную составляющую. Фактически сексуальный опыт является прежде всего аффективно-когнитивным (эмоционально-познавательным).

          С точки зрения физиологии за эмоциональную сферу отвечает лимбическая система, которая является нервным субстратом сексуального поведения (Маклеан, 1976). Наблюдения за поведением животных продемонстрировали, что определенные участки лимбической системы определяют эрекции и эякуляцию, а также то, что механизм возбуждения/торможения оказывает косвенное влияние на эрекцию. Исследования самцов макаки резус показали, что электростимуляция латеральной части гипоталамуса и дорсомедиального ядра гипоталамуса приводит к коитальной активности и эякуляции, в то время как обезьяны могут свободно передвигаться.

          Банкрофт (1989 г.) пишет о том, что сексуальное возбуждение у человека – это комплексный отклик, состоящий из таких элементов, как сексуальные фантазии, воспоминания и желания, а также усиливающийся сознательный поиск внешних стимулов, специфичных для сексуальной ориентации индивида и сексуального объекта. Банкрофт считает, что сексуальное возбуждение включает активацию лимбической системы под влиянием когнитивно-аффективного состояния, которое стимулирует центральный спинномозговой участок и периферические нервные центры, отвечающие за гиперемию (прилив крови), смазывание, повышение местной чувствительности половых органов, что путем обратной связи с центральной нервной системой сообщает об этой генитальной активации. Я полагаю, что сексуальное возбуждение является специфическим аффектом, имеющим все характеристики эмоциональных структур и представляющим собой центральный "строительный блок» процесса сексуального желания или либидо в комплексной мотивационной системе.

          Возможно, дополнительного разъяснения требуют некоторые используемые термины. Биологический механизм сексуального влечения можно разделить на сексуальную реакцию, сексуальное возбуждение и оргазм. Но, принимая во внимание тот факт, что сексуальная реакция может и не включать активацию специфических генитальных процессов, а также то, что генитальная реакция возможна с ограниченным или минимальным сексуальным возбуждением, кажется целесообразным использовать термин сексуальное реагирование или реакция, отклик в значении общего осознания сексуального стимула, мечтаний о нем, заинтересованности в нем и ответной реакции на этот стимул. Мы будем употреблять термин генитальное возбуждение тогда, когда речь будет идти о непосредственной генитальной реакции: набухании полового члена за счет притока крови, что ведет к эрекции у мужчин и соответствующим эректиальным реакциям у женщин с появлением смазки во влагалище и эрекцией сосков.

          Термин сексуальное возбуждение, кажется, наилучшим образом отражает процесс в целом, включая специфические когнитивные аспекты и субъективное переживание сексуального отклика, генитального возбуждения и оргазма, а также подключаемые к этому соответствующие механизмы вегетативной нервной системы и мимику как часть того, что Фрейд называл "процессом разрядки". В свою очередь, я считаю сексуальное возбуждение основным эмоциональным моментом в сложном психологическом феномене, а именно – эротическом желании, в котором сексуальное возбуждение связано эмоциональными отношениями со специфическим объектом. А теперь можно приступить к изучению природы сексуального возбуждения и его перерастания в эротическое желание.

          Кернберг О. Сексуальное возбуждение и эротическое желание(СНОСКА: Кернберг О. Отношения любви: норма и патология. - М.: Независимая фирма «Класс», 2000. – С.30-50.)

          С точки зрения филогенеза, аффекты возникли у млекопитающих относительно недавно, и их основной биологической функцией является коммуникация "детеныш – тот, кто о нем заботится", а также общение особей между собой, служащее для удовлетворения базовых инстинктов (Крауз, 1990). Если питание (добыча еды, кормление), борьба – бегство и спаривание являются основными инстинктами, то соответствующие им аффективные состояния могут рассматриваться в качестве их компонентов. Поднимаясь вверх по эволюционной лестнице, можно проследить, как последовательно меняется иерархия и соподчиненность инстинктов и аффективных состояний. Лучше всего этот Процесс можно проиллюстрировать на примере приматов и, конечно, человека.

          Сексуальное возбуждение занимает совершенно особое место среди прочих аффективных состояний. Представляется очевидным, что сексуальное возбуждение, происходящее из биологической функции и в животном мире принадлежащее структурам, обслуживающим биологический инстинкт размножения, занимает центральное место в психологическом опыте человека. Однако сексуальное возбуждение развивается на более поздней стадии, и его проявления сложнее таких примитивных эмоций, как гнев, радость, печаль, удивление, отвращение. По своим когнитивным и субъективно переживаемым составляющим оно похоже на такие более сложные эмоции, как гордость, стыд, вина и презрение.

          Психоанализ и психоаналитические наблюдения за детьми предоставляют множество доказательств того, что сексуальное возбуждение происходит из приятных ощущений в общении младенца с тем, кто о нем заботится, и другими членами семьи и достигает кульминации в полном доминировании генитальных ощущений, в пубертатном периоде. Диффузная "возбужденность» кожи, являющаяся частью ранних отношений с матерью, сексуальное возбуждение того, что Фрейд назвал эрогенными зонами, когнитивно запечатленные представления, развитие бессознательных фантазий – все это связано интенсивным аффектом удовольствия, наслаждения, активирующимся, начиная с младенчества, и достигающим кульминации в виде когнитивно-аффективного опыта сексуального возбуждения.

          Сознательная и бессознательная концентрация на определенном выборе сексуального объекта преобразует сексуальное возбуждение в эротическое желание. Эротическое желание включает в себя стремление к сексуальным отношениям с определенным объектом. Это, однако, не означает, что сексуальное возбуждение безобъектно. Как и другие эмоции, оно существует в связи с объектом, но этот объект является примитивным "частичным» объектом (part-object), бессознательно отражающим опыт слияния в симбиозе недифференцированных желаний раннего этапа сепарации-индивидуации.

          В самом начале – в первые год-два жизни ребенка – сексуальное возбуждение диффузно и связано со стимуляцией эрогенных зон. В противоположность этому, эмоция эротического желания более развита, а специфическая для нее природа объектных отношений когнитивно более дифференцирована.

          Эротическое желание характеризуется сексуальным возбуждением, связанным с эдиповым объектом; это желание симбиотического слияния с эдиповым объектом в контексте сексуального объединения. При нормальных обстоятельствах сексуальное возбуждение зрелого индивида активируется в контексте эротического желания. Таким образом, мое разведение этих двух аффектов может показаться навязанным и искусственным. Если речь идет о патологии, как, например, в случае ярко выраженных нарциссических расстройств, непростроенность внутреннего мира объектных отношений может привести к неспособности испытывать эротическое желание наряду с диффузным, избирательным, случайно возникающим и всегда неудовлетворенным сексуальным возбуждением или даже к невозможности переживать сексуальное возбуждение.

          При зрелой сексуальной любви, которую мы более подробно будем рассматривать в последующих главах книги, эротическое желание перерастает в отношения с конкретным объектом, в которых бессознательная активация отношений из прошлого опыта и сознательные ожидания относительно будущей жизни пары сочетаются с формированием совместного Я-идеала.

          Инстинкты, влечения, аффекты и объектные отношенияКак отмечал Холдер (1980), Фрейд четко разграничил инстинкты и влечения. Под влечениями он понимал психологические мотивы человеческого поведения, являющиеся скорее постоянными, а не прерывистыми. С другой стороны, инстинкты для него – биологические, наследуемые и прерывистые, в том смысле, что они приводятся в действие психологическими факторами и/или факторами окружающей среды. Либидо – влечение, голод – инстинкт.

          Лапланш и Понталис (1973) в этой связи замечают, что Фрейд рассматривает инстинкты как схему поведения, которая мало отличается у разных особей одного вида. Поразительно, насколько концепция Фрейда близка современной теории инстинктов, представленной, к примеру, Тинбергеном (1951), Лоренцом (1963) и Вилсо-ном (1975). Эти исследователи считают, что инстинкты представляют собой иерархические системы биологически детерминированных перцептивных, бихевиоральных (поведенческих) и коммуникативных паттернов, которые приводятся в действие факторами окружающей среды, активизирующими врожденные "пусковые» механизмы. Эта биологически-средовая система считается эпигенетической. На примере исследования животных Лоренц и Тинберген показали, что формирование и развитие связи отдельных врожденных поведенческих паттернов у каждого конкретного индивида в значительной степени определяется характером воздействия на него окружающей среды. С этой точки зрения, инстинкты представляют собой системы биологической мотивации, имеющие иерархическую структуру. Обычно инстинкты классифицируют по трем направлениям: добыча еды – реакция на опасность (отражение атаки/бегство) – спаривание или каким-либо иным образом, но при этом инстинкты представляют собой сплав врожденных предрасположенностей и научения под воздействием окружающей среды.

          Несмотря на то, что Фрейд признавал, что влечения строятся на биологической основе, он также неоднократно подчеркивал недостаточность информации относительно процессов, трансформирующих эти биологические предпосылки в психические мотивы. Его концепция либидо, или сексуального влечения, является иерархически построенной системой ранних "частичных» сексуальных влечений. Теория о двух влечениях – сексуальном и агрессивном – (1920) представляет его последнюю концепцию влечений как основного источника бессознательных психических конфликтов и формирования психической структуры. Фрейд описывал биологические источники сексуальных влечений в соответствии с возбуждением эрогенных зон, но он не описал таких конкретных биологических источников для агрессии. В противоположность фиксированным источникам либидо, он отмечал, что цели и объекты сексуальных и агрессивных влечений меняются в процессе психического развития: непрерывное развитие сексуальных и агрессивных мотиваций может найти выражение в различных вариациях в процессе сложного психического развития.

          Фрейд предполагал (1915), что влечения проявляются через психические образы или представления – то есть когнитивное проявление влечения – и аффекты. Фрейд по крайней мере дважды менял свое определение аффектов (Рапапорт, 1953). Первоначально (1894) он полагал, что аффекты почти эквивалентны влечениям. Позже (1915) он пришел к выводу о том, что аффекты – результат разрядки влечений (особенно в том, что касается удовольствия, боли, психомоторики и вегетативной нервной системы). Эти процессы разрядки могут достичь сознания, не подвергаясь вытеснению; вытесняется только ментальный образ влечения вместе с памятью о сопутствующих ему эмоциях или предрасположенностью к их активации. Последняя концепция Фрейда (1926) описывает аффекты как врожденные предрасположенности (пороги и каналы) Эго и подчеркивает их сигнальные функции.

          Если аффекты и эмоции (то есть когнитивно развернутые аффекты) представляют собой сложные структуры, включающие субъективный опыт переживания боли или удовольствия с определенными когнитивными и выразительно-коммуникативными компонентами, а также шаблонами механизма разрядки вегетативной нервной системы, и если они присутствуют – как показали исследования детей (Эмде и др. 1978; Изард 1978; Эмде 1987; Штерн 1985) – с первых недель и месяцев жизни, являются ли они определяющими мотивационными силами психического развития? Если они включают и когнитивные, и аффективные компоненты, что тогда остается для более широкого понятия влечения, что не входит в понятие аффекта? Фрейд полагал, что влечения присутствуют с самого рождения, но он также считал, что они развиваются и "взрослеют". Можно оспорить утверждение о том, что развитие и "взросление» аффектов есть проявления скрытых за ними влечений, но если все функции и проявления влечений могут быть включены в функции и проявления развивающихся аффектов, понятие самостоятельных влечений, лежащих в основе образования аффектов, будет сложно поддерживать. Фактически, преобразование аффектов в процессе развития, их интеграция с интернализованными объектными отношениями, их целостная дихотомия на приятные ощущения, составляющие структуру либидо, и болезненные чувства, составляющие структуру агрессии, – все говорит о богатстве и сложности их когнитивных и аффективных элементов.

          Я подразумеваю под аффектами инстинктивные структуры (Кернберг 1992), физиологические по природе, биологически заданные, активизирующиеся в процессе развития и включающие психические компоненты. Я полагаю, что этот психический аспект, развиваясь, составляет агрессивные и либидинальные влечения, как их описывал Фрейд. Частичные сексуальные влечения, с моей точки зрения, являются более лимитированными, они ограничены интегрированными соответствующими эмоциональными состояниями, тогда как либидо как влечение – результат иерархической интеграции этих состояний, то есть интеграция всех эротически-центрированных аффективных состояний. Поэтому, в противоположность до сих пор преобладающей в психоанализе точке зрения на аффекты как простые продукты разрядки, я считаю, что аффекты являются промежуточной структурой между биологическими инстинктами и психическими влечениями. Я полагаю, что развитие аффектов основано на аффективно окрашенных объектных отношениях в виде аффективной памяти. Эмде, Изард и Штерн указывали на центральную роль объектных отношений в активации аффектов. Эта связь подкрепляет мое предположение о том, что ранние аффективные состояния, закрепленные в памяти, включают в себя такие объектные отношения.

          Я полагаю, что активация различных эмоций к одному и тому же объекту происходит под влиянием широкого круга задач, которые необходимо решать по мере взросления индивида, и биологически запускаемых инстинктивных поведенческих паттернов. Полученные в результате этого различные аффективные состояния, направленные на один и тот же объект, могут служить экономным объяснением того, каким образом аффекты связываются и трансформируются в соподчиненные мотивационные ряды, составляющие сексуальное или агрессивное влечение. Например, чувство удовольствия при оральной стимуляции во время кормления и удовольствие при анальной стимуляции во время приучения к горшку может сгущаться в приятные интеракции младенца и матери, связанные с таким оральнои анально-либидинальным развитием. Агрессивная реакция ребенка на фрустрацию во время орального периода и борьба за власть, характерная для анального периода, могут связаться в агрессивных аффективных состояниях, составляющих агрессивное влечение. В дальнейшем интенсивные позитивные чувства к матери, испытываемые младенцем на этапе сепарации-индивидуации (Малер и др. 1975), могут связаться с сексуальным стремлением к ней в период активации генитальной чувствительности на эдиповой стадии развития.

          Но если мы будем рассматривать аффекты как основной психобиологический "строительный материал» влечений и как самые ранние мотивационные системы, нам придется объяснить, каким образом они выстраиваются в иерархическую систему соподчинения. Почему нельзя сказать, что первичные аффекты сами по себе являются основными мотивационными системами? Я полагаю, потому, что аффекты испытывают многочисленные побочные взаимодействия и трансформации в течение всего периода развития.

          Теория мотиваций, основанная на аффектах, а не на двух основных влечениях, была бы более сложной и запутанной и клинически неудовлетворительной. Я также полагаю, что бессознательная интеграция аффективно насыщенного опыта раннего детства требует предположить более высокий уровень мотивационной организации, чем представленный аффективными состояниями per se (сами по себе). Мы должны предположить, что мотивационная система соответствует сложной интеграции процессов развития аффектов в их связи с родительскими объектами.

          Аналогично этому, попытка заменить теорию влечений и эмоций теорией привязанности или теорией объектных отношений, не признающей концепцию влечений, ведет к неоправданному занижению сложности интрапсихической жизни, уделяя внимание лишь позитивным или либидинальным элементам привязанности, и пренебрегая бессознательной агрессией. Хотя сторонники теории объектных отношений и не утверждают этого, на практике они, отвергая теорию влечений, серьезно недооценивают мотивационные аспекты агрессии.

          По этим причинам, я думаю, что, изучая мотивацию, мы не должны заменять теорию влечений теорией аффектов или теорией объектных отношений. Кажется, в высшей степени разумно и предпочтительно рассматривать аффекты как строительный материал влечений. Аффекты, таким образом, являются связующим звеном между биологически заданными инстинктивными компонентами, с одной стороны, и интрапсихической организацией влечений – с другой. Соотношение аффективных состояний хорошего отношения и антипатии с дуалистическими рядами либидо и агрессии имеет смысл с клинической и теоретической точек зрения.

          Данная концепция аффектов как строительного материала влечений, на мой взгляд, может разрешить некоторые проблемы в психоаналитической теории влечений. Если подходить к аффектам с такой точки зрения, это расширит концепцию эрогенных зон как "источника» либидо до более общей концепции всех психологически активизируемых функций и участков тела, участвующих в аффективно нагруженных интеракциях младенца и ребенка с матерью. Эти функции включают смещение акцента заботы о телесных функциях на социальное функционирование и проигрывание ролей. Моя концепция также предлагает недостающие звенья в психоаналитической теории относительно источников агрессивно нагруженных интеракций в диаде "младенец-мать", "зональности» агрессивного орального проглатывания и анального контроля, непосредственных физических столкновений, связанных со вспышками гнева и т д. Аффективно нагруженные объектные отношения вливают энергию в физиологические "зоны".

          Последующая психофизиологическая активация ранних неблагополучия, гнева, страха, а позже депрессии и чувства вины формирует соответствующие агрессивные составляющие Я и объекта. Эти составляющие реактивируются в бессознательных конфликтах в агрессии, которая проявляется в переносе. Непосредственная интернализация либидинальных и агрессивных аффективных чувств как частей Я– и объект-репрезентаций (так называемые "интернализованные объектные отношения"), интегрированных в структуры Эго и Супер-Эго, представляет собой, в моей формулировке, либидинальные и агрессивные части этих структур.

          Согласно данной концепции взаимосвязи влечений и аффектов, Ид состоит из вытесненных интенсивных агрессивных или сексуальных интернализованных объектных отношений. Характер сгущения и смещения психических процессов в Ид отражает аффективную связь Я– и объект-репрезентаций соответствующих агрессивных, либидинальных и – позже – совмещенных чувств.

          Данная концепция влечений также позволяет отдать должное биологически детерминированному появлению новых аффективных состояний в течение жизни. Эти состояния включают активацию сексуального возбуждения в период юности, когда аффективное состояние эротического волнения интегрируется с генитальным возбуждением и с эротически заряженными эмоциями и фантазиями из эдиповой фазы развития. Другими словами, усиление влечений (либидинальных и агрессивных) на разных стадиях жизненного цикла определяется инкорпорированием новых психофизиологически активированных аффективных состояний в предсуществующие иерархически организованные системы аффектов.

          В более общем виде моя точка зрения такова: раз организация влечении как иерархически выстроенных мотивационных систем уже сложилась, любая определенная активация влечений в контексте интрапсихического конфликта представлена активацией соответствующих аффективных состояний. Аффективное состояние включает интернализованные объектные отношения, в основном определенную Я-репрезентацию, связанную с определенной объект-репрезентацией под влиянием определенного аффекта. Реципрокные ролевые отношения между Я и объектом заключены в рамки определенного аффекта и обычно выражаются в виде фантазий или желаний.

          Бессознательные фантазии состоят из таких совокупностей Я-репрезентаций и объект-репрезентаций и связующего их аффекта. Иначе говоря, аффекты – это сигналы или репрезентации влечений – как предполагал Фрейд (1926), – а также их строительный материал.

          Фрейд (1905) описывал либидо как влечение, возникающее при стимуляции эрогенных зон и характеризующееся определенной целью, напряжением и объектом. Как я уже упоминал, истоки либидо находятся в примитивных аффективных состояниях, включая как состояние восторга в ранних детско-материнских отношениях, так и симбиоз переживаний и фантазий. Аффективные и в основном приятные состояния от общения с матерью, возникающие ежедневно в состояниях покоя, также интегрируются в либидинальные интенции.

          Сексуальное возбуждение – более поздний и более дифференцированный аффект; он начинает действовать как решающий компонент либидинального влечения, но его корни как аффекта лежат в интегрированном эротически окрашенном опыте, возникшем в результате стимуляции различных эрогенных зон. Действительно, поскольку сексуальное возбуждение как аффект связано со всем полем психического опыта, оно не ограничивается стимуляцией определенной эрогенной зоны, а проявляется как ощущение удовольствия всего тела.

          Так же как либидо, или сексуальное влечение, есть результат интеграции позитивных или приятных аффективных состояний, так и агрессивное влечение есть результат интеграции многочисленных проявлений негативного опыта или антипатии – гнева, отвращения, ненависти. Гнев фактически может считаться основным аффектом агрессии. Ранние характеристики и развитие гнева у детей многократно документально фиксировались исследователями; вокруг этого группируется сложное аффективное образование агрессии как влечения. Исследования детей показывают изначальную функцию гнева как попытки устранить источник боли или беспокойства. В бессознательных фантазиях, возникающих в связи с реакциями гнева, гнев обозначает одновременно активацию "абсолютно плохого» объектного отношения и желание устранить его и восстановить "абсолютно хорошее", представленное объектными отношениями под влиянием позитивных, либидинальных аффективных состояний. Но психопатология агрессии не ограничивается интенсивностью и частотой приливов гнева: аффект, который становится доминантой, агрессия как патологическое влечение, есть сложный и разработанный аффект ненависти; устойчивый, структурированный, объектно-направленный гнев.

          Агрессия входит и в сексуальный опыт как таковой. Мы увидим, что опыт проникновения, внедрения и опыт, когда в тебя проникают, входят, включает в себя агрессию, служащую любви, используя при этом эротогенный потенциал переживания боли как необходимой составной части несущего наслаждение слияния с другим в сексуальном возбуждении и оргазме. Эта нормальная способность трансформации боли в эротическое возбуждение дает осечку, когда грубая агрессия доминирует в родительско-детских отношениях, что возможно, является решающим фактором в формировании эротического возбуждения, возникающего при причинении страдания другим.

          Я думаю, что эта формулировка отношений между влечением и аффектами соответствует Фрейдовской дуалистической теории влечений и в то же время органично сочетает психоаналитическую теорию с современной биологической теорией инстинктов и наблюдениями за развитием младенцев в первые месяцы жизни.

          Если сексуальное возбуждение – основной аффект, вокруг которого происходит скопление целого созвездия аффектов, и все это вместе взятое составляет либидо как влечение, то эротическое желание, то есть сексуальное возбуждение, направленное на определенный объект, – соединяет сексуальное возбуждение с миром интернализованных объектных отношений в контексте эдипального структурирования психической реальности. Фактически, эротическое желание способствует интеграции частичных объектных отношений в целостные объектные отношения – то есть отщепленных или диссоциированных Я– и объект-репрезентаций в цельные и всеохватывающие. Такое развитие углубляет природу сексуального опыта – процесса, кульминацией которого будет зрелая сексуальная любовь.

          Клинические и генетические аспекты эротического желанияКаковы клинические характеристики эротического желания, проявляющиеся в процессе психоаналитического исследования? Прежде всего это поиск удовольствия, всегда направленный на Другого человека – объект, в который проникаешь, вторгаешься, которым овладеваешь или который проникает, вторгается в тебя или овладевает тобой. Это стремление к близости и слиянию, подразумевающее, с одной стороны, насильственное преодоление барьера и, с другой – соединение в одно целое с выбранным объектом. Сознательные или бессознательные сексуальные фантазии выражаются во вторжении, проникновении или овладении и включают в себя соединение выпуклых частей тела с естественными впадинами – пениса, сосков, языка, пальцев вторгающейся стороны, проникающих или вторгающихся во влагалище, рот, анус "принимающей» стороны. Получение эротического удовольствия от ритмических движений этих частей тела снижается или исчезает, если сексуальный акт не служит более широким бессознательным функциям слияния с объектом. Роли "принимающего» ("container") и "отдающего» ("contained") не следует смешивать с маскулинностью и фемининностью, активностью и пассивностью. Эротическое желание включает фантазии активного поглощения и пассивного состояния, когда в тебя проникают, и в то же время активного проникновения и пассивного состояния, когда тебя поглощают. Я высказывал предположение о том, что психологическая бисексуальность в смысле идентификации и с Я, и с объектом в специфическом сексуальном взаимодействии является универсальной и для мужчин, и для женщин. Можно возразить, что бисексуальность – прежде всего функция идентификации с обоими участниками сексуальных отношений или с тремя ("исключенная третья сторона") в триадном сексуальном опыте (Либерман, 1956).

          Второй характерной особенностью сексуального желания является идентификация с сексуальным возбуждением партнера и оргазмом, чтобы получить удовольствие от двух дополняющих друг друга переживаний слияния. Основным здесь является удовольствие от желания другого, любовь, выражающаяся в ответном чувстве другого на твое сексуальное желание, и сопутствующее ему переживание слияния в упоении. При этом также возникает чувство принадлежности к обоим полам, на время устраняющее непреодолимые барьеры между полами, а также ощущение некой завершенности и блаженства от обоих аспектов сексуального опыта – проникновения и внедрения, а также чувства, когда в тебя проникают и заключают в себя. В этой связи символическое смещение всех "проникающих» анатомических частей и всех "принимающих» или "проницаемых» углублений служит признаком сгущения эротизма всех "зон» и ожидаемой регрессии сексуального возбуждения в "зональную спутанность» ("zonal confusion") (Мельтцер, 1973) с последующим слиянием в сексуальной активности и сексуальном контакте фантазий и ощущений всей поверхности тела обоих участников. В такой идентификации с другим заключается удовлетворение желания слияния, гомосексуального желания и эдипова чувства соперничества. То есть при этом все другие отношения исчезают в уникальной и слитой в одно целое сексуальной паре. К тому же бессознательная идентификация с обоими полами устраняет необходимость завидовать другому полу, и, оставаясь самим собой, индивид в то же время превращается в другого; при этом возникает ощущение перетекания в иное состояние, в котором достигается межличностное взаимопроникновение.

          Третьей характерной чертой эротического желания является чувство выхода за пределы дозволенного, преодоления запрета, присутствующего во всех сексуальных контактах, запрета, происходящего из эдиповой структуры сексуальной жизни. Это чувство принимает многочисленные формы, и самым простым и универсальным из них является нарушение традиционных социальных ограничений, налагаемых обществом на открытую демонстрацию интимных частей тела и чувство сексуального возбуждения. Стендаль (1822) первым обратил внимание на то, что сам акт раздевания отвергает социальные взгляды на чувство стыда и дозволяет любовникам прямо смотреть друг на друга, не испытывая стыда. Облачение в одежду после сексуального акта есть возвращение в прежнее обыденное состояние стыдливости. Конвенциональная мораль (Кернберг, 1987) имеет тенденцию к подавлению или регулированию таких аспектов сексуального общения, которые наиболее непосредственно связаны с инфантильными полиморфными сексуальными целями, и именно эти цели, являющиеся прототипами сексуальных перверсий, наиболее прямо выражают сексуальное возбуждение, эротическую близость и выход за рамки социальных условностей.

          Выход за рамки дозволенного включает нарушение эдиповых запретов, вызов эдипову сопернику (комплексу) и триумф над ним. Но это нарушение также распространяется на сам сексуальный объект и проявляется в соблазнительном поддразнивании и одновременно удерживании на расстоянии. Эротическое желание включает в себя ощущение того, что объект предлагает себя и в то же время отказывает, и сексуальное проникновение или поглощение объекта является насильственным нарушением чужих границ. В этом смысле нарушение запретов также включает агрессию, направленную на объект; агрессию, возбуждающую в своем удовлетворении, сплавленную со способностью ощущать удовольствие от боли и с проецированием этой способности на объект. Агрессия приносит удовольствие, поскольку она является элементом любовных отношений. Итак, агрессия поглощается любовью и гарантирует безопасность перед лицом неизбежной амбивалентности.

          Экстатические и агрессивные черты попытки преодоления границ Я представляют собой сложный элемент эротического желания. Батайл (1957) предполагал, правда, в другом контексте, что наиболее яркие переживания попыток преодолеть границы происходят под "знаком» любви и под "знаком» агрессии. Он писал о том, что самые сильные переживания человек испытывает в минуты крушения границ между Я и другим. Это происходит в моменты глубочайшей регрессии в экстатической любви и под воздействием чрезвычайно сильной боли. Интимность, возникающая между мучителем и тем, кого он мучает, и продолжительный эффект этого психического опыта для обоих участников возникает из самого примитивного, обычно диссоциированного или вытесняемого ощущения слияния "абсолютно плохих» отношений между Я и объектом, представляющих собой другую сторону отщепленного "абсолютно хорошего» объекта на симбиотической стадии развития.

          Эротическое желание преобразует генитальное возбуждение и оргазм в чувство слияния с другим, что обеспечивает неизъяснимое чувство осуществления желаний, преодоления ограничений Я. Это слияние также способствует возникновению во время оргазма чувства единения с биологическими аспектами своего опыта. Вместе с тем, у объекта, которому другой причиняет боль и который идентифицирует себя с агрессором, одновременно ощущая себя жертвой, возникает чувство единения в боли, усиливающее ощущение слияния в любви. Причинение боли другому и идентификация с его эротическим удовольствием от боли есть эротический садизм – противоположная сторона эротического мазохизма. Эротическое желание в этом смысле включает элемент подчинения, рабской покорности другому, так же как и чувство властелина судьбы другого. Степень, до которой это агрессивное слияние будет удерживаться любовью, регулируется Супер-Эго, стоящим на страже любви, содержащей агрессию. И в наслаждении, и в боли совершается поиск интенсивных эмоциональных переживаний, стирающих на время границы Я и наполняющих жизнь особым смыслом, – переживаний выхода за пределы, что связывает чувства сексуального и религиозного экстаза, опыт свободы от запретов и ограничений будничного существования.

          Идеализация тела другого объекта и объектов, символически его представляющих, является существенным аспектом эротического желания. Люсье (1982) и Шассге-Смиржель (1985) указывали на центральную функцию идеализации применительно к фетишизму и перверсиям в целом. Такая идеализация является защитой, представляющей собой отрицание анальной регрессии в перверсии и кастрационной тревоги. Я согласен с ними в том, что касается важности функции идеализации как механизма в патологии. Считаю также, что идеализация морфологического строения сексуального партнера, поверхности его или ее тела является чрезвычайно важным моментом в нормальной интеграции в одно целое нежности и эротической борьбы и в гетеросексуальных, и в гомосексуальных любовных отношениях. Эротическая идеализация напоминает процесс нормальной идеализации в романтической любви, описанной Шассге-Смиржель (1985), а именно проекцию идеального Я на объект любви с одновременным повышением самооценки. В зрелой сексуальной любви копирование идеального Я в виде идеализированного объекта любви создает ощущение гармонии с миром, актуализации системы ценностей и эстетических идеалов: этика и красота актуализируются в любовных отношениях.

          Мельцер и Вильяме (1988) предположили наличие раннего "этического конфликта", связанного с младенческим отношением к телу матери. Любовь младенца к матери, считают они, выражается через идеализацию поверхности ее тела и через интроекцию любви матери, проявляющейся в идеализации ею тела ребенка, через идентификацию с ней в этой самоидеализации Я. Такая идеализация переходит в самое раннее чувство эстетической ценности и красоты. С другой стороны, Мельцер и Вильяме видят отщепленную агрессию к матери как направленную главным образом вовнутрь ее тела; путем проекции ребенок ощущает, что то, что находится внутри материнского тела, представляет для него опасность. Соответственно, желание и фантазии о насильственном вторжении в тело матери являются выражением агрессии, зависти к ее внешней красоте, а также к ее способности давать жизнь другому существу и любить. Идеализация поверхности тела матери служит защитой от опасной агрессии, таящейся под этой поверхностью. Вклад Шассге-Смиржель (1986) в рассмотрение архаических аспектов эдипова комплекса (фантазии о разрушении внутренности тела матери, пениса отца и детей отца и превращении внутренностей матери в бездонную пропасть) – заключается в важном прояснении природы примитивной агрессии и страхов как направленных на внутренние части тела матери.

          Вышеуказанные авторы полагают, что идеализация мужчинами женского тела происходит из идеализации и возбуждения, которые вызывает поверхность материнского тела; по аналогии с этим, истоки бессознательных страхов, связанных с вагиной и внутренностями матери, также берут начало в ранних взаимоотношениях ребенка с матерью.

          Аналогично этому, у мужчин идеализация отдельных частей тела гомосексуального партнера может восходить к идеализации тела матери. Идеализация мужских частей тела первоначально в гораздо меньшей степени выражена у женщин, но эта способность развивается в контексте приносящих удовлетворение сексуальных отношений с мужчиной, который бессознательно представляет эдипова отца, вновь подтверждая красоту и ценность тела женщины, освобождая таким образом ее генитальную сексуальность от прежних инфантильных запретов. У обоих полов слияние нежных и эротических элементов объектных отношений придает большую глубину и сложность идеализации поверхности тела.

          Тело партнера становится "географией» личностных смыслов; так что фантазийные ранние полиморфные перверсные отношения к родительским объектам сгущаются в восхищение отдельными частями тела партнера и желание агрессивного вторжения в них. Эротическое желание основано на удовольствии бессознательного проигрывания полиморфных перверсных фантазий и действий, включая символическую активацию самых ранних объектных отношений младенца с матерью и маленького ребенка с обоими родителями. Все это находит свое выражение в перверсных компонентах сексуальных отношений и игр – фелляции, куннилинге и анальном проникновении, а также в эксгибиционизме, вуайеризме и садистических сексуальных играх. Здесь связь между ранними отношениями детей обоих полов с матерью и чувством удовольствия от взаимопроникновения поверхностей тела, выпуклостей и полостей – наиболее очевидна. Физические ухаживания матери активизируют в ребенке эротическое знание о поверхности его собственного тела и, путем проекции, – эротическую осведомленность о поверхности тела матери. Любовь, получаемая в форме эротической стимуляции поверхности тела, стимулирует возникновение эротического желания как двигателя для проявлений любви и благодарности.

          Женщина испытывает эротическое возбуждение от интимных частей тела любимого мужчины, и, что примечательно, когда любовь проходит, ее интерес и идеализация тела партнера также прекращаются. Соответственно, нарциссические мужчины, у которых наблюдается быстрый спад интереса к ранее идеализированным частям женского тела, способны поддерживать этот интерес, если – в результате психоаналитического лечения – у них будет скорректировано бессознательное нарушение интернализованных объектных отношений (обычно связанных с сильной завистью к женщинам). Я полагаю, что у обоих полов, несмотря на разницу историй их сексуального развития, идеализация поверхности тела, являющейся ключевым аспектом возникновения эротического желания, является функцией примитивных интернализованных объектных отношений. И личный опыт любовных отношений человека символически вписывается в различные аспекты анатомии партнера.

          Недостаточная активация или угасание эротизма поверхности тела при интенсивной агрессии и – параллельно – недостаток приятной стимуляции поверхности тела влияют на развитие процессов ранней идеализации как части эротической стимуляции и определяют первичные сексуальные запреты. Такие запреты можно проиллюстрировать на примере пациентки, у которой сильная трансферентная любовь была связана с желанием быть убитой мной. Вторичное вытеснение сексуального возбуждения, связанного с поздним (более зрелым) функционированием Супер-Эго и поздними эдиповыми запретами, гораздо менее сильно, и прогноз лечения в этом случае гораздо лучше.

          Желание дразнить, чтобы тебя поддразнивали, является еще одним ключевым моментом эротического желания. Это желание не может быть полностью отделено от возбуждения, связанного со стремлением перешагнуть барьер, отделяющий дозволенное от запретного, которое переживается как греховное и аморальное. Сексуальный объект – au found (бессознательно) всегда запретный эдипов объект, а сексуальный акт – символическое повторение и преодоление первичной сцены (коитуса родителей). Но здесь я особо хочу подчеркнуть, что "убегание» самого объекта – это "дразнение", соединяющее в себе обещание и избегание, обольщение и фрустрацию. Обнаженное тело может служить сексуальным стимулом, но частично прикрытое тело возбуждает намного больше. Это объясняет то, почему заключительная часть стриптиз-шоу – полная нагота – быстро завершается уходом со сцены.

          Сексуальное "дразнение» обычно, хотя и необязательно, связано с эксгибиционизмом и демонстрирует тесную связь между эксгибиционизмом и садизмом: желание возбуждать и фрустрировать значимого другого. Вуайеризм – наиболее простой ответ на эксгибиционистское "дразнение"; он проявляется в садистском проникновении в объект, который не дает себя. Как и другие перверсии, эксгибиционизм – типичное сексуальное отклонение у мужчин; однако эксгибиционистское поведение гораздо чаще вплетается в стиль поведения женщин. В психоаналитическую интерпретацию женского эксгибиционизма как защиты путем формирования реакции на зависть к пенису должны быть внесены поправки; чтобы включить недавно понятый шаг, который предпринимает маленькая девочка, смещая свой выбор объекта с матери на отца. Эксгибиционизм может быть способом сексуального утверждения на расстоянии. Любовь отца, его восприятие маленькой дочери и принятие ее вагинальной генитальности подверждает ее феминининную идентичность и самоприятие (Росс, 1990).

          Проявление женской сексуальности – и эксгибиционистское, и отвергающее, то есть дразнящее, – является мощным стимулом, вызывающим эротическое желание у мужчин. "Дразнение» мужчины провоцирует у него агрессию, мотив для агрессивного вторжения в женское тело; это источник аспекта вуайеризма в сексуальных отношениях, заключающий в себе желание доминировать, разоблачать, бороться, преодолевать барьеры истинного и ложного стыда в любимой женщине. Преодоление стыда – не то же самое, что унижение; желание унизить обычно включает третью сторону, свидетеля унижения, и подразумевает большую степень агрессии, способной стать причиной разрыва отношений с данным сексуальным объектом.

          Вуайеристическое побуждение подсматривать за парой во время сексуального акта – символическое выражение желания насильственно прервать первичную сцену – является концентрацией желания проникнуть за завесу глубоко личного и тайного эдиповой пары и отомстить дразнящей матери. Вуайеризм – очень важный компонент сексуального возбуждения в том смысле, что любая сексуальная интимность включает элемент личного и тайного и, как таковая, является идентификацией с эдиповой парой и потенциальным триумфом над ней. Многие пары способны получать удовольствие от секса только в уединенном месте, вдали от собственного дома и от детей, что демонстрирует запрет этого аспекта сексуальной близости.

          Это подводит нас к еще одной стороне эротического желания – к колебанию между стремлением к тайне, интимности и неповторимости в отношениях, с одной стороны, и желанием отказаться от сексуальной близости и внезапно оборвать контакт – с другой (из личной беседы с Андрэ Грином). Существует сложившееся мнение о том, что именно женщина хочет сохранить близость и "единственность» отношений, а мужчина желает поскорее вырваться после сексуального удовлетворения. Клинические данные свидетельствуют о противоположном: у многих мужчин стремление к близости разбивается о барьер ощущения, что эмоционально жена целиком принадлежит ребенку, а многие женщины жалуются на неспособность мужа поддерживать в них сексуальный интерес.

          Хотя непрерывность в сексуальных отношениях у мужчин и женщин нарушается в разной форме, все же сам факт их существования и периодические охлаждения даже в стабильных и благополучных союзах являются важным дополнением к аспектам уединенности, интимности и стремлению к слиянию эротического желания и поведения. При отсутствии таких разрывов сексуальные отношения становятся частью обыденности, а это может привести к накоплению агрессии в переживании слияния, что является угрозой отношениям в целом. Японский фильм "Империя чувств» режиссера Нагиса Осима (1976) служит хорошей иллюстрацией постепенного нарастания необузданной агрессии во взаимоотношениях двух любовников, чьи сексуальные страсти поглотили все и разорвали их контакт с внешним миром.

          Эротическое желание и зрелая сексуальная любовь вбирают в себя и представляют собой все аспекты обычной амбивалентности в интимных объектных отношениях. Интенсивность чувств любящих, нежность, полиморфные перверсии, особенно садомазохистские – все эти аспекты сексуальных отношений являются отражением данной амбивалентности и составляют основной стержень любовных отношений. Но в наиболее специфическом виде эта амбивалентность проявляется в том, что я называю простым и перевернутым треугольником сексуальных отношений, – в бессознательных и сознательных фантазиях, сопровождающих эротическое желание и коитус. Желание быть уникальным, предпочитаемым, одержавшим победу, единственным и исключительным объектом любви сексуального партнера (что актуализирует победу над эдиповым соперником в каждом сексуальном акте) является составляющей частью другого желания – быть одновременно с двумя партнерами противоположного пола – как месть фрустрирующему, дразнящему, отказывающему эдипову родителю. В этой эдиповой динамике примитивные предвестники глубокой амбивалентности по отношению к матери и элиминации отца привносят угрозу слияния в агрессии с разрушением объекта любви, пугающую обратную сторону идиллического мира экстатического слияния с идеализированной примитивной матерью (А. Грин 1993).

          Выше я ссылался на генетические корни этих компонентов эротического желания. Брауншвейг и Фейн (1971, 1975) высказывают восхитительную мысль о характерных чертах эротического желания в терминах развития отношения младенца и ребенка к матери. Мне хотелось бы коротко изложить суть их идей. Ранние отношения ребенка любого пола с матерью определяют его последующую способность к сексуальному возбуждению и эротическому желанию. Помощь матери и ее выражение удовольствия от физической стимуляции тела младенца мужского пола, наряду с эмоциональным выражением ее любви к нему, благоприятствует возникновению эротического желания у ребенка. Ребенок идентифицируется с матерью в этой стимуляции, а также когда он чувствует себя покинутым, если мать оставляет его и возвращается к отцу как сексуальному партнеру. Дети осознают, что отношение матери меняется в зависимости от того, присутствует отец или отсутствует (из личной беседы с Полиной Кернберг).

          Брауншвейг и Фейн приписывают критическую роль психологическому "уходу» матери от младенца. Именно в этот момент младенец одновременно идентифицирует себя с фрустрирующей и все еще стимулирующей матерью, с ее эротической стимуляцией и сексуальной парой, то есть отцом как объектом матери. Такая идентификация младенца с обоими родителями создает основу психической бисексуальности и закрепляет ситуацию "треугольника» в бессознательных фантазиях ребенка.

          Осознание младенцем-мальчиком этой фрустрации и скрытой цензуры в отношении его эротического желания к матери смещает эротическую стимуляцию на мастурбационные фантазии и действия, включая желание заменить отца, а в примитивной символической фантазии – стать пенисом отца и объектом желания матери.

          У маленькой девочки тонкое бессознательное неприятие матерью сексуального возбуждения, которое она свободно испытывала бы по отношению к мальчику, подавляет непосредственное знание о ее первоначальной вагинальной генитальности. И поэтому она постепенно начинает все меньше осознавать свои собственные генитальные импульсы, в то же время прерывность в отношениях с матерью не столь непосредственно фрустрирует ее. Идентификация с эротизмом матери принимает более тонкие формы, поскольку мать терпимее относится к идентификации девочки с ней в других областях и даже поощряет это. У девочки есть не выраженное словами понимание "нелегальной» природы ее генитальности, и углубляющаяся идентификация с матерью также усиливает ее страстное стремление к отцу и идентификацию с обоими членами эдиповой пары.

          Смена объекта маленькой девочки с матери на отца определяет ее способность к развитию глубоких объектных отношений с любимым и вызывающим восхищение, но все еще отдаленным отцом. Она тайно надеется наконец быть принятой им и стать снова свободной в выражении своей генитальной сексуальности. Такое развитие благоприятствует способности девочки эмоционально вверять себя объектным отношениям. Таким образом, способность женщины к подобному "вручению» в ее сексуальной жизни с самого начала больше, чем у мужчин.

          Объяснением этому служит развитие в раннем детстве доверия, поворот от матери к отцу, его любовь к дочери и подтверждение ее женственности с расстояния, ее способность при необходимости переключать свои потребности на объект, физически менее доступный, чем мать, а также – в той же смене объекта – ее уход от доэдиповых конфликтов и амбивалентность по отношению к матери. Мужчины, у которых непрерывность отношений (от матери к более поздним женским объектам) означает потенциальное сохранение как доэдипова, так и эдипова конфликта с матерью, будут иметь больше сложностей с амбивалетностью по отношению к женщинам. У них медленнее, чем у женщин, развивается способность интегрировать свои генитальные потребности и потребности в нежности. В противоположность этому, женщины имеют тенденцию к позднему развитию способности к полным генитальным отношениям в контексте их ранней способности к глубоким любовным отношениям с мужчиной. Кратко можно сказать, что мужчины и женщины в противоположном порядке развивают свои способности к полному сексуальному удовольствию и глубоким объектным отношениям.

          Теория Брауншвейга и Фейна, на мой взгляд, дает новый психоаналитический подход к наблюдениям над ранней генитальной мастурбацией у обоих полов (Галенсон и Руаф, 1977) и к совпадающим клиническим наблюдениям в психоанализе женщин относительно эротических аспектов реакции матерей на младенцев. Приложение их теории для понимания эротического желания очевидно: отношения между эротическим желанием и стремлением к слиянию как выражение симбиотического стремления к матери (Бергманн 1971); поиск дразнящего объекта и качество мстительности в агрессивных элементах сексуального возбуждения; полиморфная перверсность эротического желания как выражение его происхождения из ранних стадий развития; разное развитие отношения мужчин и женщин к генитальным и нежным аспектам эротизма; связь между сексуализацией боли, желанием слиться в боли и агрессивными аспектами эротического желания; психическая бисексуальность; бессознательные конфликты с "исключенной третьей стороной"; и прерывность в сексуальных отношениях.

          Кернберг О. Зрелая сексуальная любовь(СНОСКА: Кернберг О. Отношения любви: норма и патология. - М.: Независимая фирма «Класс», 2000. – С.51-69.)

          Сейчас мы подошли к наиболее сложной стадии метаморфоз, происходящих в процессе развития: сексуальное возбуждение как базальный аффект, эротическое желание по отношению к другому человеку и кульминация – зрелая сексуальная любовь. Поэты и философы, конечно же, лучше описали необходимые составляющие и стороны зрелой любви, чем любые психоаналитические исследования. И все-таки желание лучше понять ограничения в достижении способности к зрелым отношениям любви, я уверен, оправдывает попытку дополнить существующие исследования еще одним.

          В сущности, зрелая сексуальная любовь является сложной эмоциональной реакцией, включающей в себя (1) сексуальное возбуждение, переходящее в эротическое желание, по отношению к другому человеку; (2) нежность, происходящую из объединения либидинальных и агрессивно нагруженных Я– и объект-репрезентаций, с преобладанием любви над агрессией и толерантностью к нормальной амбивалентности, характеризующей все человеческие отношения; (3) идентификацию с другим, включающую и реципрокную (ответную) генитальную идентификацию, и глубокую эмпатию к половой идентичности партнера; (4) зрелую форму идеализации с обязательствами по отношению к партнеру и к отношениям;

          (5) элемент страсти во всех трех аспектах: сексуальных отношениях, объектных отношениях и роли Супер-Эго пары.

          Дальнейшие размышления об эротическом желанииВ предыдущей главе я рассматривал сексуальное возбуждение как аффект, который изначально связан со стимуляцией кожи и отверстий тела, а затем постепенно концентрируется в специфических зонах и отверстиях тела. Контекстом рассмотрения были объектные отношения на доэдиповой и эдиповой стадиях развития.

          Сопрождающая человека всю жизнь жажда физической близости, стимуляции и смешения поверхностей тел связана со стремлением к симбиотическому слиянию с родительским объектом и, тем самым, с ранними формами идентификации.

          Удовольствие, которое получает ребенок от телесного контакта с матерью в контексте их удовлетворяющих отношений, его/ее любви к матери, сопровождает развитие примитивных фантазий об удовлетворении его полиморфных сексуальных желаний. Ребенок создает интернализованный мир фантазий, возбуждающих и удовлетворяющих симбиотических переживаний, которые в дальнейшем будут составлять стержень либидинальных стремлений в динамике бессознательного.

          В то же время агрессивный садомазохистский компонент сексуального возбуждения, представляющий собой инкорпорацию агрессивного аффекта не только как часть полиморфного инфантильного сексуального отклика младенца per se (самого по себе), но и как дополняющий компонент в желании слияния, взаимопроникновения, является частью эротического отклика в самом широком смысле. Я уже обращался к предположениям Мельтцера и Вильямса (1988) о том, что идеализация поверхности тела матери выполняет защитную функцию по отношению к фантазийной проекции агрессии на внутренность материнского тела и непосредственно выражает интеграцию любви к идеальному образу матери с самым ранним чувственным удовлетворением. Примитивная идеализация поверхности тела матери приводит к идеализации ребенком своего собственного тела путем ранней интроекции и примитивной идентификации с матерью. Примитивная идеализация типична для процессов расщепления (splitting), которые отделяют такую идеализацию от "абсолютно плохого» опыта с объектом или переживаний преследования, сохраняют сексуальную направленность к идеализируемому объекту и защищают сексуальное возбуждение от подавления агрессивными импульсами.

          Поскольку превратности сексуального возбуждения в контексте доэдиповых отношений мать-младенец представляют истоки эротического желания, это желание достигает вершин на эдиповой стадии развития. Фрейд предполагал (1905), что психология младенца приводит к доминированию генитальных импульсов, направленных на родителя противоположного пола, и к одновременной активации сильной амбивалентности и чувства соперничества по отношению к родителю одного с ним пола. Бессознательное желание отцеубийства или матереубийства, направленное на родителя того же пола, является обратной стороной инцестуозного желания по отношению к другому родителю и страха кастрации, сопровождающихся бессознательными фантазиями об угрозе и наказании. Эта констелляция – позитивный эдипов комплекс – параллельна негативному эдипову комплексу, то есть сексуальной любви к родителю того же пола и чувству конкуренции и агрессии, направленных на другого родителя. Фрейд рассматривал негативный эдипов комплекс как защиту от кастрационной тревоги, активизированной позитивным эдиповым комплексом. Другими словами, защитное гомосексуальное подчинение – важный, но не единственный мотив негативного эдипова комплекса, корни которого лежат в доэдиповой бисексуальности.

          Эта теория, объясняя сильную привязанность пациента к аналитику как к идеальному, недоступному, запретному объекту, проливает свет на природу трансферентной любви. Но Фрейд (1910, 1915), пораженный интенсивностью и неистовостью переноса и его несомненной связью с чувством влюбленности, также пришел к выводу, что бессознательный поиск эдипова объекта является частью всех нормальных отношений любви и это определяет желание идеализировать объект любви. Однако, как указывал Бергман (1982), Фрейд не создал теории, которая четко дифференцировала бы трансферентную любовь от эротической и нормальной любви. Нас в данном случае интересует центральное значение эди-повых стремлений в бессознательном содержании эротического желания.

          Эротическое желание и нежностьНежность отражает интеграцию либидинальных и агрессивных элементов Я– и объект-репрезентаций и переносимость амбивалентности. Балинт (1948) первым подчеркнул важность нежности, которая, как он предполагал, закладывается на догенитальной стадии: "Потребность в постоянном, нескончаемом внимании и признательность вынуждают нас к регрессии или даже к постоянному пребыванию в архаичной инфантильной форме нежной любви". С точки зрения интернализации отношений со значимыми другими, представляющей сложный мир интернализованных объектных отношений (и в конце концов определяющей структуру Эго, Супер-Эго и Ид), два основных потока влияют на способность развития зрелой сексуальной любви. Один – регрессивная тяга к слиянию с объектом любви, поиск по крайней мере мимолетного восстановления желаемого симбиотического единства идеальных отношений с матерью. Другой – прогрессивная тенденция к консолидации различий, сначала между Я– и объект-репрезентациями, а позже – к интеграции "абсолютно хорошей» и "абсолютно плохой» репрезентаций Я в единую Я-концепцию и соответствующую интеграцию "абсолютно плохих» репрезентаций значимых других с "абсолютно хорошими» в интегрированные концепции, что включает четкую дифференциацию их сексуальных ролей.

          Поиск симбиотического слияния, как я упоминал ранее, уже подразумевает психодинамические процессы эротического желания. Способность устанавливать интимные отношения с дифференцированным, интегрированным или "целостным» объектом является дополнительным аспектом способности к развитию зрелых отношений любви. Эта интеграция "частичных» интернализованных объектных отношений в "целостные» выкристаллизовывается к концу стадии сепарации-идивидуации и означает начало константности объектов, зарождение эдиповой фазы. Это рубеж окончания доэдиповых фаз развития и привнесение того, что Винникотт (1995, 1963) описывал как необходимое условие развития способности к заботе. Подобное развитие включает слияние агрессии с любовью в ранних объектных отношениях, так сказать, повторяя интеграцию либидинальных и агрессивных стремлений, происходящих в момент пика сексуального возбуждения и эротического желания. Чувство нежности – это выражение способности заботиться об объекте любви. Нежность выражает любовь к другому и является сублимационным результатом формирования реакции как защиты от агрессии.

          Природа доэдиповых влияний на способность к сексуальной любви являлась предметом важных психоаналитических исследований. Бергманн (1971), вслед за схемой развития Малер (1968, 1975), предположил, что способность к любви преполагает нормальное развитие симбиотического опыта и стадии сепарации-ин-дивидуации. Он отмечает естественный непрерывный переход от раннего нарциссического функционирования – установления идеальных отношений с объектом любви – к позднему нарциссическому удовлетворению в примитивных эдиповых отношениях. Как указывает Бергманн (1987), в отношениях любви присутствуют поиск утерянного эдипова объекта и желание исправить эдипову травму я отношениях с новых объектом, а также стремление к слиянию, лежащее за этим эдиповым желанием, которое повторяет стремление к симбиотическому слиянию. Бак (1973), подчеркивая связь между пребыванием в состоянии любви и скорбью, рассматривал состояние любви как эмоциональное состояние, основанное на отделении матери от ребенка и направленное на воссоединение, а также на воссоединение после более поздних расставаний и восполнение утрат значимых объектов.

          Висдом (1970), исследуя некоторые ключевые открытия и дилеммы психоналитического подхода к пониманию любви и секса, высказал предположение, что теория Мелани Кляйн о депрессивной позиции объясняет основопологающие компоненты – хотя и не все – взрослой любви. Он предположил, что идеализация в любви возникает из нейтрализации плохих аспектов объекта путем исправления, а не через сохранение идеализированного объекта полностью хорошим и отделение его от плохого. В этой связи Висдом описывал различие между идеализацией "параноидо-шизоидной позиции» и "депрессивной позиции» (я полагаю, это объясняется различием между идеализацией объекта любви у пациентов с пограничной личностной организацией и невротиков). Он перечислил аспекты влюбленности, которые связаны с развитием способности печалиться и заботиться. По предположению Джосселин (1971), родители, лишающие своих детей возможности переживать печаль из-за утраты объектов любви, вносят свой вклад в атрофию их способности любить.

          Мэй (1969) подчеркивал важность "заботы» как необходимого условия развития зрелой любви. Забота, говорил он, "есть состояние, компонентами которого являются признание другого таким же человеческим существом, как ты сам; идентификация своего Я с болью или радостью другого; чувства вины, жалости и осознание того, что все мы зависим от соблюдения общечеловеческих принципов". Он полагает, что "забота-участие» (concern) и "сострадание» (compassion) могут быть другими терминами для описания тех же характеристик. И действительно, его описание заботы-саге (одно из значений – "ухаживать за кем-то") очень близко к тому, что Винникотт (1963) описывал как заботу-concem (одно из значений – беспокойство и участие).

          Идентификация с другимБалинт (1948) полагал, что, помимо генитального удовлетворения, истинные отношения любви включают идеализацию, нежность и особую форму идентификации. Называя такую идентификацию "генитальной", он считал, что внутри нее "интересы желания, чувства, ощущения, недостатки партнера достигают – или предполагается, что достигают, – важности своих собственных". То есть он предполагает, что то, что мы называем генитальной любовью, есть слияние генитального удовлетворения с догенитальной нежностью, а генитальная идентификация является выражением такого слияния.

          Мысль Балинта явилась поворотом от доминирующей в то время идеи о "первенстве гениталий» per se как основе идеальных отношений любви, указав на важность доэдиповых элементов, оказывающих влияние на генитальную идентификацию и на важность интеграции догенитальной нежности с генитальным удовлетворением.

          Более поздние психоаналитические теории, касающиеся "первенства гениталий", определяемого как способность к коитусу и оргазму, не считают его эквивалентом сексуальной зрелости или даже представляющим относительно продвинутое психосексуальное развитие. Лихтенштейн (1970) исследовал этот вопрос и пришел к заключению, что "клинические наблюдения не подтверждают четкой корреляции между эмоциональной зрелостью (то есть способностью к установлению стабильных объектных отношений) и способностью получать полное удовлетворение через генитальный оргазм (примат гениталий)". Он предположил, что "сексуальность есть самый ранний и основной способ растущей человеческой личности подтвердить реальность его существования". Далее он добавляет, что "концепция о примате гениталий в классическом понимании более не может быть поддержана".

          Подчеркивая связь между способностью к нежности и заботе, Мэй (1969) отводит центральное место способности к "генитальной идентификации» (пользуясь терминами Балинта), то есть к полной идентификации без потери собственной идентичности в любовных отношениях. Кроме того, Мэй подчеркивает присутствие чувства фусти в отношениях любви (что является связующим звеном между его мыслями и теорией консолидации целостных объектных отношений и соответствующей активации заботы, чувства вины и исправления). Он также обращает внимание на важность генитального опыта как такового, благодаря которому происходит сдвиг в сознании, развивается новое объединение, согласие с природой.

          Генитальная идентификация подразумевает согласование гетеросексуальной и гомосексуальной идентификаций, берущих начало в доэдиповых и эдиповых конфликтах. Детальный анализ эмоциональных состояний во время сексуального акта, особенно у пациентов, которые достигли стадии проработки различных уровней догенитальных и генитальных конфликтов, выражающихся и в их сексуальных отношениях, раскрывает многообразие, одновременность и/или смену гетеросексуальной и гомосексуальной, догенитальной и генитальной идентификации, реализуемой в этом контексте.

          Одними из элементов таких эмоциональных реакций являются возбуждение и удовлетворение, получаемые от оргазма сексуального партнера. Это перекликается с удовлетворением других потребностей, таких как возможность доставлять оральное удовлетворение или подкрепление идентификации с эдиповой фигурой того же пола, что отражает гетеросексуальные компоненты. В то же время возбуждение, сопровождающее оргазм партнера, отражает бессознательную идентификацию с этим партнером и, при гетеросексуальном контакте, сублимированное проявление гомосексуальных идентификаций из обоих источников – догенитальных и генитальных. Сексуальные игры могут включать идентификацию с фанта-зийными или истинными желаниями объекта другого пола, так что пассивные и активные, мазохистические и садистические, вуайеристические и эксгибиционистские потребности находят выражение в одновременном утверждении своей сексуальной идентичности и пробной идентификации с комплементарной идентичностью сексуального партнера.

          Такая одновременная и интенсивная идентификация со своей собственной сексуальной ролью и комплементарной ролью объекта во время оргазма есть проявление возможности войти в другого человека и стать с ним единым целым в психологическом и физическом смысле, а также установить эмоциональную близость, связанную с активацией биологических корней человеческой привязанности. В противоположность примитивному слиянию Я-репрезентации с объект-репрезентацией во время симбиотической фазы развития (Малер 1968), слияние в оргазме зиждется на утверждении собственной индивидуальности и, в частности, зрелой сексуальной идентификации.

          Таким образом, сексуальная идентификация с собственной ролью и дополнительной сексуальной ролью партнера подразумевает сублимированную интеграцию гетеросексуального и гомосексуального компонентов идентичности. Эта интегративная функция коитуса и оргазма также несет в себе полярные элементы любви и ненависти, поскольку способность к полному переживанию заботы о любимом человеке (подразумевающей подлинные, глубокие человеческие отношения) предполагает соединение любви и ненависти – то есть толерантности к амбивалентности. Кажется, что такая амбивалентность, характерная для стабильных значимых человеческих отношений, активируется в сексуальном акте, когда смешиваются сексуальное и агрессивное возбуждение.

          Зрелые сексуальные отношения, я уверен, включают некоторые неожиданные сексуальные взаимодействия, когда партнер используется как "чисто сексуальный объект"; сексуальное возбуждение может быть максимальным при выражении желания "использовать» и "быть используемым» сексуально другим человеком. Обоюдная эмпатия и имплицитное соглашение о таких сексуальных проявлениях – оборотная сторона эмпатии и соглашения в связи с сильным гневом, нападением и отвержением в отношениях. Уверенность, что все эти состояния могут контейнироваться во всеобъемлющих любовных отношениях, которые также имеют периоды спокойного взаимного изучения и разделения внутренней жизни партнера, придает значимость и глубину человеческим отношениям.

          Идеализация и зрелая сексуальная любовьБалинт (1948), вслед за Фрейдом (1912), считает идеализацию "вовсе необязательной для благоприятных любовных отношений". Он, в частности, соглашается с утверждением Фрейда о том, что во многих случаях идеализация не помогает, а, наоборот, препятствует развитию удовлетворяющих форм любви.

          Дэвид (1971) и Шассге-Смиржель (1973), однако, подчеркивают огромную роль идеализации в отношениях любви. Они утверждают, что состояние любви обогащает Я и усиливает либидинальные компоненты, поскольку оно более всего наполняет идеальное Я, а также потому, что отношение возвеличивающего Я к объекту в этом случае воспроизводит оптимальные отношения между Я и Я-идеалом.

          Ван дёр Ваалс (1965) обращает внимание на одновременное увеличение объектной и нарциссической либидинальных составляющих в нормальной любви. Шассге-Смиржель считает, что в зрелой любви, в отличие от преходящей подростковой влюбленности, существует лимитированная проекция смягченного Я-идеала на идеализируемый объект любви с одновременным усилением нар-циссического (Я) компонента от сексуального удовлетворения, которое дает любимый объект. Эти наблюдения совпадают и с моим мнением о том, что нормальная идеализация – это продвинутый уровень развития механизма, посредством которого мораль младенца и ребенка трансформируется в этическую систему взрослого человека. Идеализация, представленная таким образом, есть функция зрелых отношений любви, устанавливающая континуум между "романтической» юношеской и зрелой любовью. При нормальных условиях проецируется не Я-идеал, а идеалы, развивающиеся по мере структурного развития внутри Супер-Эго (включая Я-идеал).

          Дэвид (1971) подчеркивает, как рано возникают у детей обоих полов эдиповы желания, интуитивные догадки о волнующих, удовлетворяющих и запретных отношениях, которые объединяют родителей и исключают ребенка. Ребенок жаждет волнующего запретного знания – особенно сексуального – как критического необходимого условия и составной части сексуальной любви. У обоих полов желания, зависть, ревность и любопытство в конце концов провоцируют активный поиск идеализированного эдипова объекта.

          Как я указывал во второй главе, слияние страстно желаемого эротического удовлетворения и симбиотического слияния также включает сексуальную функцию ранней идеализации. Я ссылался на предположения Мельтцера и Вильямса (1988) о том, что идеализация поверхности тела матери является защитной функцией против фантазийной проекции агрессии на внутренность материнского тела. Это также напрямую отражает интеграцию любви к идеальному образу матери и самого раннего чувственного удовлетворения. Таким образом, самая ранняя, примитивная идеализация, характеризующаяся преобладанием процессов расщепления, отсоединяющих такую идеализацию от "абсолютно плохих» переживаний или переживаний преследования, сохраняет сексуальную направленность к идеализируемому объекту и предохраняет сексуальное возбуждение от подавления агрессивными импульсами.

          Позднее идеализация, происходящая в контексте интегрированных или целостных объектных отношений и соответствующих способностей испытывать чувство вины, заботы, и тенденции к "исправлениям", когда целостные объектные отношения достигнуты, способствуют интеграции сексуального возбуждения и эротического желания с идеализированным взглядом на объект любви и интеграции эротического желания с нежностью. Нежность, как мы видели, отражает способность к интеграции любви и агрессии в интернализованных объектных отношениях и включает элемент заботы по отношению к объекту любви, который должен быть защищен от опасной агрессии. Со временем ранняя идеализация тела любимого другого и поздняя идеализация целостной личности другого человека развивается в идеализацию системы ценностей объекта любви – идеализацию этических, культурных и эстетических ценностей – развитие, гарантирующее возможность романтической влюбленности.

          Эти постепенные превращения процессов идеализации в контексте психологического развития также отражают превратности прохождения эдиповой стадии развития – первоначальные запреты на эротическое желание к эдипову объекту есть основная причина резкого защитного раскола между эротическим желанием и идеализированными объектными отношениями. Разворачивающиеся процессы идеализации в конечном итоге завершаются кульминацией – способностью вновь установить связь между эротическим желанием и романтической идеализацией этого же человека – и в то же время представляют интеграцию Супер-Эго на более высоком уровне, включая сложную способность к интеграции нежности и сексуальных чувств, что отражает преодоление эдипового конфликта. В формировании идентификации с ценностями объекта любви выход за пределы собственного Я эволюционирует от взаимоотношения пары к взаимоотношениям с их культурным уровнем и социальным положением. Переживания прошлого, настоящего и воображаемого будущего связываются через опыт сегодняшних отношений с объектом любви.

          Обязательства и страстьСтрасть в сфере сексуальной любви – это, на мой взгляд, эмоциональное состояние, выражающее нарушение границ, в смысле соединения интрапсихических структур, которые отделены границами, установленными динамически или путем конфликтов. Хочу пояснить, что я использую термин граница для обозначения границ Я кроме случаев, когда есть четкие ссылки на более широкое использование термина как места активного динамичного взаимодействия иерархически соотносимых (особенно социальных) систем.

          Наиболее серьезными границами, нарушающимися в сексуальной страсти, являются границы Я.

          Центральной динамической характеристикой сексуальной страсти и ее кульминацией является переживание оргазма при коитусе. При переживании оргазма нарастающее сексуальное возбуждение достигает вершины в автоматическом, биологически детерминированном отклике, сопровождающемся примитивным экстатическим аффектом, требующим для своего полного воплощения временно отказаться от границ Я – расширить границы Я до ощущения субъективно диффузных биологических основ существования. Я уже развивал концепцию взаимоотношений между биологическими инстинктами, аффектами и влечениями. Здесь я подчеркнул бы ключевые функции аффектов как субъективных переживаний границы (в общем системном контексте) между биологической и внутри-психической сферами, а также их исключительную важность в организации внутренних объектных отношений и психических структур в целом.

          Но если сексуальное возбуждение является основным аффектом, ядром страстной любви, это вовсе не означает, что способность к страстной любви является частью оргастического переживания. Стремление к слиянию с матерью и субъективные переживания слияния с ней, характерные для симбиотической стадии развития, переходят в стремление к телесному контакту, смешению поверхностей тел. Но экстатический опыт оргазма только постепенно становится центральной организующей функцией; генитальная фаза инфантильной сексуальности возвращается и, можно сказать, фокусирует диффузное возбуждение, связанное с переживанием и фантазиями слияния догенитальной стадии симбиотической связи.

          Клинические данные показывают, что аффективное качество оргазма широко варьируется. В частности, у пациентов с тяжелой нарциссической патологией и значительными нарушениями интернализованных объектных отношений оно часто бывает резко снижено – вплоть до того, что оргазм вызывает чувство фрустрации в той же степени, что и чувство облегчения. При страстной любви оргас-тические ощущения достигают максимума, и здесь мы можем исследовать значимость таких переживаний для индивидуума и для пары.

          При страстной любви оргазм интегрирует одновременный выход за границы Я в ощущение биологического функционирования вне контроля Я, с нарушением границ в сложной идентификации с любимым объектом при сохранении чувства отдельной идентичности. Разделенное переживание оргазма в дополнение к временной идентификации с сексуальным партнером включает выход за пределы переживания Я к переживанию опыта фантазийного союза эдиповых родителей, а также преодоление повторения эдиповых отношений и отказ от них в новых объектных отношениях, которые подтверждают отдельную идентичность человека и автономию.

          В сексуальной страсти нарушаются временные границы Я, и прошлый мир объектных отношений переходит в новый, лично созданный. Оргазм как часть сексуальной страсти может также символически выражать опыт умирания, сохранения осознавания себя во время того, как тебя устремляет в пассивное приятие нейровегетативной последовательности, включая возбуждение, экстаз и разрядку. А также выход за пределы Я к страстному единению с другим человеком и ценностями, ради которых оба партнера бросают вызов смерти и преходящей природе индивидуального существования.

          Но приятие опыта слияния с другим является также бессознательным повторением насильственного проникновения в опасную внутренность тела другого (тела матери) – то есть в мистическую область примитивно спроецированной агрессии. Таким образом, слияние представляет собой рискованное мероприятие, которое предполагает превалирование доверия над недоверием и страхом, всецелое вверение себя другому в поиске экстатического слияния, что всегда пугает неизвестностью (слияние и в агрессии).


          Аналогично этому, в сфере активации интернализованных объектных отношений из доэдиповой и эдиповой стадий развития растворение границ, защищающих от примитивных диффузных аффектов, и в то же время пребывание отдельным – то есть осознающим себя, – и оставление позади эдиповых объектов снова подразумевает приятие опасности – не только потерю собственной идентичности, но и высвобождение агрессии к внутренним и внешним объектам и их месть.

          Поэтому сексуальная страсть подразумевает бесстрашное предоставление всего себя желаемому соединению с идеальным другим перед лицом неизбежной опасности. А это означает приятие риска полного отказа от себя во взаимоотношениях с другим, в противоположность опасностям, исходящим из многих источников и пугающим при соединении с другим человеком. В терминах отдавания и получения любви сексуальная страсть содержит основную надежду на подтверждение своих ценных качеств, в противоположность чувству вины и страху агрессии по отношению к любимому объекту. При сексуальной страсти преодоление временных границ Я также происходит под знаком принятия обязательств на будущее по отношению к объекту любви как к идеалу, придающему жизни личный смысл. Воспринимая любимого человека как вмещающего в себя не только желанные эдипов и доэдипов объекты и идеальные отношения с другим, но и идеи, ради которых стоит жить, индивидуум, испытывающий сексуальную страсть, надеется на обретение и укрепление смысла в социальном и культурном мирах.

          Сексуальная страсть является центральным вопросом в изучении психологии и психопатологии отношений любви, вопросом, который заключает в себе в различных аспектах проблему стабильности или нестабильности отношений любви. Часто возникает вопрос о том, является ли сексуальная страсть характерной для романтической влюбленности или для ранней стадии любовных отношений, постепенно заменяющейся менее сильными нежными взаимоотношениями, или это основная составляющая, которая удерживает пары вместе, проявление (а также гарантия) активных, креативных функций сексуальной любви. Возможно ли, чтобы сексуальная страсть, потенциальное условие стабильности пары, являлась также потенциальным источником угрозы ей, так что креативные отношения любви были больше подвержены угрозе по сравнению с отношениями достаточно спокойными, гармонично-нестрастными, сопровождающимися чувством безопасности?



          О различиях между нежной привязанностью в стабильных любовных отношениях и супружестве и страстностью кратких любовных романов бурно спорили поэты и философы во все времена. Наблюдая за пациентами, находящимися в длительных любовных отношениях, и прослеживая изменения в этих отношениях в течение долгих лет, я пришел к выводу, что такая дихотомия является Упрощенной конвенциональной условностью. Страстная любовь может сопровождать некоторые пары на протяжении многих лет совместной жизни.

          Я уверен, что сексуальная страсть не может быть приравнена к состоянию экстаза в юношеском возрасте. Тонкое, но глубокое, автономное и самокритичное осознание любви к другому человеку, вкупе с ясным осознанием конечной тайны отдельности одного человека от любого другого, принятие факта неудовлетворимости желаний как части цены, которую платишь в общих обязательствах по отношению к любимому человеку, также характеризует сексуальную страсть.

          Сексуальная страсть не ограничивается сексуальным актом и оргазмом, но преимущественно выражается в них. Напротив, рамки сексуальной любви расширяются, начиная с интуитивного понимания коитуса и оргазма как ее завершения, окончательного освобождения, поглощения и утверждения цели до широкого пространства сексуальной жажды другого, усиления эротического желания и принятия физических, эмоциональных и общечеловеческих ценностей, выражаемых этим другим. Существуют вполне нормальные чередования интенсивности общения пары и временного ухода друг от друга, но об этом чуть позже. При удовлетворяющих сексуальных отношениях сексуальная страсть – это структура, характеризующая взаимоотношения пары одновременно в сексуальной сфере и в сфере объектных отношений, а также в этической и культурной сферах.

          Я уже говорил, что очень важной стороной субъективного переживания страсти на всех уровнях является выход за границы собственного Я и слияние с другим. Переживания соединения и слияния необходимо отличать от феномена регрессивного соединения, который затушевывает дифференциацию Я – не-Я: сексуальную страсть характеризует синхронное переживание соединения и в то же время поддержание своей отдельной идентичности.


          Таким образом, нарушение границы Я является основой субъективного трансцендентного переживания. Психотические идентификации (Якобсон, 1964) с растворением границ Я и объекта, служат помехой способности к страсти. Но поскольку переживание состояния выхода за границы Я скрывает в себе опасность потерять себя или столкнуться с пугающей агрессией, в психотическом слиянии страсть связывается со страхом агрессии. В случае, если существует сильная агрессия с расщеплением между идеализированными и преследующими объектными отношениями, в примитивной идеализации у пациентов с пограничной личностной организацией, такая страстная любовь может внезапно обратиться в такую же страстную ненависть. Отсутствие интеграции "абсолютно хороших» и "абсолютно плохих» интернализованных объектных отношений усиливает внезапные и драматичные изменения в отношениях пары.

          Переживание отвергнутого любовника, который убивает предавший его любимый объект, своего соперника, а затем и себя, указывает на взаимоотношения между страстной любовью, механизмами расщепления, примитивной идеализацией и ненавистью.

          Существует завораживающее противоречие в комбинации этих важнейших черт сексуальной любви: четкие границы Я и постоянное осознание несоединимости индивидуумов, с одной стороны, и чувство выхода за границы Я, слияния в единое целое с любимым человеком – с другой. Отделенность ведет к чувству одиночества, стремлению к любимому и страху хрупкости всяческих отношений; выход за границы Я в единении с другим вызывает ощущение единства с миром, постоянства и творения нового. Можно сказать, что одиночество есть необходимое условие для выхода за границы Я.

          Оставаться в пределах границ Я, в то же время преодолевая их с помощью идентифицикации с объектом любви, – это волнующее, трогательное и связанное с горечью и болью состояние любви. Мексиканский поэт Октавио Паз (1974) описал эту сторону любви с необыкновенной выразительностью, заметив, что любовь – это точка пересечения между желанием и реальностью. Любовь, говорит он, открывает реальность желанию и создает переход от эротического объекта к любимому человеку. Это открытие почти всегда болезненно, поскольку любимый(ая) представляет собой одновременно и тело, в которое можно проникнуть, и сознание, в которое проникнуть невозможно. Любовь – это открытие свободы другого человека. Противоречие самой природы любви в том, что желание стремится к осуществлению с помощью разрушения желанного объекта, и любовь обнаруживает, что этот объект невозможно разрушить и невозможно заменить.

          Приведем клиническую иллюстрацию развития способности к переживанию зрелой сексуальной страсти и романтической жажды отношений у прежде отягощенного запретами обсессивного мужчины, проходящего психоаналитическое лечение. Я пренебрег динамическими и структурными аспектами этого изменения, для того чтобы сконцентрироваться на субъективном переживании интеграции эротизма, объектных отношений и системы ценностей.

          Перед отъездом в командировку в Европу сорокалетний профессор колледжа был помолвлен с любимой женщиной. По возвращении он описал свои впечатления от выставленных в Лувре месопотамских миниатюрных скульптур, созданных в III тысячелетии до н.э. В какой-то момент у него возникло необыкновенное ощущение, что тело одной из женских скульптур, чьи соски и пупок были обозначены маленькими драгоценными камнями, удивительно похоже на тело его любимой. Он думал о ней, стремился к ней пока шел по полупустым залам, и при взгляде на скульптуру его захлестнула волна эротической стимуляции вместе с сильнейшим чувством близости к ней. Профессора очень тронула предельная простота и красота скульптуры, и он почувствовал, что сопереживает неизвестному автору, умершему более четырех тысяч лет тому назад. Он испытал чувство смирения и в то же время непосредственного соприкосновения с прошлым, как если бы ему было дозволено прикоснуться к пониманию внутренней тайны любви, воплощенной в этом произведении искусства. Чувство эротического желания слилось с ощущением единства, жажды и одновременно близости с женщиной, которую он любит, и через это единство и любовь ему было позволено проникнуть в запредельный мир красоты. В то же время у него было острое чувство собственной индивидуальности, смешанное со смирением и благодарностью за такую возможность прочувствовать это произведение искусства.

          Сексуальная страсть оживляет и заключает в себе всю гамму эмоциональных состояний, которая открывает индивидууму "хорошесть» – его собственную, его родителей и целого мира объектов – и дает надежду на исполнение любви, невзирая на фрустрацию, враждебность и амбивалентность. Сексуальная страсть предполагает способность к продолжающейся эмпатии – но не к слиянию – примитивному состоянию симбиотического соединения (Фрейд, 1930, "oceanic feeling» – "чувство безбрежности"), волнующее воссоединение в близости с матерью на стадии Я-объект дифференциации и удовлетворение эдиповых стремлений в контексте преодоления чувств страха, неполноценности и вины по отношению к сексуальному функционированию. Сексуальная страсть – это ядро переживания чувства единства с любимым человеком как части юношеского романтизма и, позже, зрелых обязательств по отношению к любимому партнеру перед лицом естественных ограничений человеческой жизни: неизбежности болезней, разрушения и смерти. Это важнейший источник эмпатии по отношению к любимому существу. Следовательно, преодоление и новое утверждение границ на основе чувства позитивности, несмотря на многочисленные опасности, связывает биологический, эмоциональный мир и мир ценностей в одну единую систему.

          Преодоление границы себя в сексуальной страсти и интеграция любви и агрессии, гомосексуальности и гетеросексуальности во нутренних отношениях с любимым человеком выразительно проиллюстрированы в книге Томаса Манна "Волшебная гора» (1924). Освободившись от своего рационального и зрелого "наставника» Сеттембрини, Ганс Касторп объясняется в любви Клаудии Шоша. Он делает это на французском языке, который звучит очень интимно в соседстве с немецким языком всего произведения. Возбужденный и одухотворенный теплым, хотя и немного ироничным ответом мадам Шоша, он рассказывает ей о том, что всегда любил ее, и намекает на свои прошлые гомосексуальные отношения с другом юности, который похож на нее и у которого он однажды попросил карандаш, так же как несколько раньше он попросил его у мадам Шоша. Он говорит ей, что любовь – ничто, если нет сумасшествия, чего-то безрассудного, запретного и рискованного; что тело, любовь и смерть – одно целое. Он говорит о чуде органической жизни и физической красоты, которое складывается из жизни и гниения.

          Но преодоление собственных границ подразумевает необходимость определенных условий: как упоминалось ранее, необходимо осознание и способность эмпатии к существованию психологической жизни за пределами собственных границ. Следовательно, эротический оттенок состояний маниакального возбуждения и грандиозности у психотических пациентов не может называться сексуальной страстью, и бессознательная деструкция объект-репрезентаций и внешних объектов, превалирующая в нарциссических личностях, разрушает их способность выхода за пределы интимного единения с другим человеком, что в конце концов разрушает их способность к сексуальной страсти.

          Сексуальное возбуждение и оргазм также теряют свои функции преодоления границ и становятся биологическими явлениями, когда механическое повторяющееся сексуальное возбуждение и оргазм встраиваются в структуру опыта, отделенную от углубляющихся интернализованных объектных отношений. Именно в этой точке сексуальное возбуждение дифференцируется от эротического желания и сексуальной страсти; чаще мастурбация выражает объектные отношения – как правило, различные аспекты эдиповых отношений, начиная с самого раннего детства. Но мастурбация как компульсивная повторяющаяся деятельность, возникающая как защита от запрещенных сексуальных импульсов и других бессознательных конфликтов в контексте регрессивной диссоциации от конфликтных объектных отношений, в конце концов утрачивает функцию преодоления границ. Я предполагаю, что это не бесконечное, компульсивно повторяемое удовлетворение инстинктивных желаний, вызывающее разрядку возбуждения и доставляющее удовольствие а потеря критической функции преодоления границ Я-объекта, служащей гарантией нормальной нагруженности объектных отношений. Другими словами, именно мир интернализованных и внешних объектных отношений поддерживает сексуальность и предоставляет потенциал для возможности продолжительного получения удовольствия.

          Интеграция любви и ненависти в Я– и объект-репрезентациях, трансформация частичных объектных отношений в целостные (или константность объекта) – основные условия для способности к установлению стабильных объектных отношений. Это необходимо для преодоления границ стабильной идентичности Я и перехода в идентификацию с любимым объектом.

          Но установление глубоких объектных отношений высвобождает также примитивную агрессию в отношениях в контексте реципрокной активизации у обоих партнеров подавленных или отщепленных с младенчества и детства патогенных объектных отношений. Чем более патологичны и деструктивны подавленные или расщепленные объектные отношения, тем более примитивны соответствующие защитные механизмы. Так, в частности, проективная идентификация может вызвать у партнера переживание или реакции, воспроизводящие пугающие объект-репрезентации; идеализированные и обесцененные, оплаканные и преследующие. Объект-репрезентации накладываются на восприятие и взаимодействие с любимым объектом и могут угрожать отношениям, но также и усиливать их. По мере того, как партнеры начинают лучше понимать последствия нарушений в своем восприятии и поведении по отношению друг к другу, они начинают мучительно осознавать обоюдную агрессию, но при этом не обязательно могут исправить сложившиеся межличностные модели поведения. Таким образом, неосознанные связи во взаимоотношениях пары также могут нести в себе скрытую угрозу. Именно в этот момент интеграция и зрелость Супер-Эго, проявляющиеся в преобразовании примитивных запретов и чувства вины за агрессию в заботу об объекте – и о себе – защищают объектные отношения и способность к преодолению границ. Зрелое супер-Эго благоприятствует любви и обязательствам по отношению к любимому объекту.

          Одна из общих особенностей предлагаемого определения сексуальной страсти в состоит том, что она скорее является постоянной нотой отношений любви, а не начальным или временным проявлением "романтической» идеализации подросткового и юного возраста. Она имеет функцию интенсификации, укрепления и обновления отношений любви на протяжении всей жизни; она обеспечивает постоянство сексуального возбуждения, связывая его со всем человеческим опытом пары. И это приводит нас к эротическим аспектам стабильных сексуальных отношений. Я полагаю, что клинические данные ясно показывают, насколько тесно сексуальное возбуждение и удовольствие связаны с качеством всех аспектов взаимоотношений пары. Хотя статистические исследования широких слоев населения демонстрируют снижение частоты сексуальных отношений и оргазма в течение десятилетий, клинические данные взаимоотношений пар показывают значительное влияние характера их отношений на частоту и качество сексуальной жизни. Сексуальный опыт остается центральным аспектом отношений любви и супружеской жизни. При оптимальных условиях интенсивность сексуального удовольствия имеет тенденцию к обновлению, связанную не с сексуальной гимнастикой, а с интуитивной способностью пары угадывать изменяющиеся нужды друг друга, и переживаемую в сложной сети гетеросексуальных и гомосексуальных, любовных и агрессивных аспектов отношений, проявляющихся в бессознательных и сознательных фантазиях и их влиянии на сексуальные отношения пары.

          Кернберг О. Любовь, эдип и пары(СНОСКА: Кернберг О. Отношения любви: норма и патология. - М.: Независимая фирма «Класс», 2000. – С.70-89.)

          Влияние полаВ предыдущих рассуждениях о ядерной половой идентичности я рассмотрел несколько противоположных точек зрения: врожденная психологическая бисексуальность обоих полов; ранняя идентичность обоих полов – маскулинного характера, как постулировал Фрейд (1905), или фемининного – как предполагает Столлер (1975, 1985). Я придерживаюсь точки зрения Персона и Овези (1983, 1984), которые утверждают, что ядерная половая идентичность – мужская или женская – закладывается у младенцев с самого начала, что согласуется с исследованиями гермафродитов и изучением раннего детства. Брауншвейг и Фейн (1971, 1975), предоставившие психоаналитические доказательства в пользу врожденной психологической бисексуальности, происходящей из бессознательной идентификации младенца и маленького ребенка с обоими родителями, убедительно доказывают, что такой бессознательный бисексуальный потенциал постепенно все больше контролируется доминирующими взаимоотношениями мать-младенец, в результате которых устанавливается ядерная половая идентичность. Эта идея согласуется со взглядом Мани и Эрхардта о том, что родительская дефиниция половой идентичности младенца является ключевым моментом этой идентичности. Данная точка зрения была подкреплена наблюдениями Столлера за развитием транссексуалов.

          Развивая теории Брауншвейга и Фейна, я ранее указывал на то, что материнская забота и проявление матерью удовольствия при физическом общении с младенцем является существенным моментом в благоприятном развитии эротизма поверхности тела, а позднее эротического желания. Как для мальчиков, так и для девочек ранний эротический опыт с материнской стимуляцией является потенциалом развития сексуального возбуждения. Но если материнское скрытое "поддразнивание» эротического отношения к своему маленькому сыну остается постоянным аспектом мужской сексуальности и обычно предоставляет мальчику не прерывающуюся способность к генитальному возбуждению, то материнское неуловимое бессознательное отвержение этого сексуального возбуждения по отношению к дочери начинает постепенно сдерживать осознание девочкой своей вагинальной генитальности. Такой различный подход к мальчикам и девочкам в эротической сфере является мощным инструментом фиксации соответствующих ядерных половых идентичностей и вносит вклад в различие способов утверждения генитального возбуждения в детстве – непрерывного для маленьких мальчиков, запретного для маленьких девочек.

          По этой причине у мужчин – бессознательно фиксированных на первичном объекте – возникает больше проблем с амбивалентностью по отношению к женщинам; им необходимо развить способность к объединению генитальных потребностей и нежности, в то время как женщины, сдерживаемые в осознании своих гениталий, медленнее интегрируют полные генитальные отношения в контексте любовных отношений.

          Наблюдения Брауншвейга и Фейна (1971) исключительно полезны для объяснения существенных различий между мужчинами и женщинами в зрелой сексуальной любви. Обобщая их выдающиеся открытия в этой области, я попытаюсь по возможности сохранить их язык и стиль.

          Для мальчиков догенитальные отношения с матерью уже предполагают ее особую сексуальную ориентацию по отношению к мальчику, что служит стимулом для его сексуального осознания и нарциссической нагруженности его пениса. Опасность здесь кроется в том, что для мальчика получение от матери чрезмерного догетинального удовлетворения нарциссических потребностей может повлечь за собой фантазии о том, что его маленький пенис полностью удовлетворяет ее, и, следовательно, не существует разницы между его маленьким пенисом и мощным пенисом отца. При подобных обстоятельствах такая нарциссическая фиксация у мужчин может позднее привести к развитию инфантильной манеры сексуального обольстителя по отношению к женщине, без полной идентификации с проникающей силой отцовского пениса. Такая фиксация будет мешать процессу цельной генитальной идентичности с интернализацией отца в Идеальное Эго и способствовать вытеснению безмерной кастрационной тревоги.

          Для таких мужчин неразрешенное соревнование с отцом и защитное отрицание кастрационной тревоги выражаются в нарциссическом наслаждении инфантильной зависимостью от женщин, представляющих материнские фигуры. Такое образование, по мнению, Брауншвейга и Фейна, а также Шассге-Смиржель (1973, 1974), – важный источник нарциссической фиксации (я бы сказал, фиксации на уровне нормального инфантильного нарциссизма) и недостаточного разрешения эдипова комплекса у мальчиков, что поощряется такими аспектами поведения матери, которые выражают протест против "доминирования» отцовского пениса и "отцовских законов» вообще. Существует бессознательное молчаливое соглашение между вечно маленькими мальчиками – Дон Жуанами – и обольщающими женщинами-матерями, которые используют бунт Дон Жуана против отцовских "законов и порядков", чтобы выразить свою собственную соревновательность и бунт против отца.

          Брауншвейг и Фейн утверждают, что обычно периодическое переключение внимания матери с сына на отца фрустрирует нарциссизм маленького мальчика и стимулирует его к соревновательной идентификации с отцом, что инициирует и укрепляет позитивную эдипову констелляцию у мальчиков. Одним из последствий этого является возрастание у мальчиков чувства фрустрации при сексуальном отвержении матерью, так что имеющая оральное происхождение и спроецированная по отношению к ней агрессия укрепляется ранней эдиповой агрессией. Такое развитие событий будет иметь критическое влияние на любовную жизнь мужчин, которые бессознательно не сменяют своего первого сексуального объекта – матери.

          Шассге-Смиржель (1970) и Брауншвейг и Фейн (1971) также подчеркивают вагинальную возбудимость маленьких девочек и их фемининную сексуальность в целом. В этом смысле их наблюдения похожи на наблюдения Джоунс (1935), Кляйн (1945) и Хорни (1967), а также на исследования, проведенные в США, которые указывают на раннюю вагинальную мастурбационную активность маленьких девочек и тесную связь между клиторальной и вагинальной эротической возбудимостью (Барнетт 1966; Галенсон и Руаф 1977). Из этих исследований следует, что существует очень раннее вагинальное знание у маленьких девочек и что это вагинальное знание является запретным и позднее вытесняется.

          Французские авторы подчеркивают то, что отношения родителей, и особенно мам, к мальчикам и девочкам существенно отличаются, а также то, что ранние взаимодействия мать-дитя имеют значительное влияние на половую идентичность (Столлер 1973). Согласно французским ученым, мать, в отличие от ранней стимудяции ею гениталий мальчика, не акцентирует внимание на гениталиях девочки, поскольку поддерживает свою собственную сексуальную жизнь, свою "вагинальную сексуальность", являющуюся частью ее собственной сферы как женщины в отношениях с отцом. Лаже когда мать вносит вклад в нарциссизм дочери, этот нарциссизм имеет скорее догенитальные, нежели генитальные черты (исключения составляют женщины с ярко выраженными гомосексуальными тенденциями). То, что матери не "инвестируют» женские гениталии дочерей, является реакцией на культурное давление в этой сфере и принятый в обществе запрет в отношении женских гениталий, происходящий от мужской кастрационной тревоги.

          Блюм (1976) также подчеркивает важность эдипового соперничества и конфликтов, касающихся самооценки себя как женщины, которую маленькая девочка возбуждает у своей матери: если мать обесценивает себя как женщину, она будет обесценивать и дочь, и самооценка матери сильно повлияет на самооценку дочери. Неразрешенные конфликты матери по поводу ее собственных гениталий и ее восхищение пенисом своего маленького сына приведет к тому, что у дочери чувство зависти к пенису будет соединяться с соперничеством между сиблингами. Обычно маленькие девочки проявляют больше интереса к отцу – не только потому, что разочаровались в матери, но также потому, что идентифицируются с ней.

          Общее направление французской линии мысли таково: кастраци-онная тревога не является первичной детерминантой в переориентации с матери на отца у маленьких девочек, а скорее вторичным усложнением, укрепляющим первичный запрет или вытеснение вагинальной генитальности под влиянием имплицитного отрицающего отношения матери. Интенсивность кастрационной тревоги у женщин во многом зависит от трехступенчатого смещения догенитальной агрессии: это первоначальная проекция на мать, подкрепляющаяся эдиповой конкуренцией с ней, которая затем ложится на отца. У девочек зависть к пенису главным образом отражает усиление эдиповых конфликтов под воздействием смещения догениталь-ной агрессии и догенитальной зависти к пенису.

          Шассге-Смиржель (1974), придерживаясь теории Хорни (1967), предполагает, что фантазии маленьких мальчиков по поводу фаллической матери не только успокаивают или служат отрицанием женских гениталий как продукта кастрации, но также отвлекают от представления о вагине взрослой женщины, которая доказывала бы пеадекватность его маленьких гениталий.

          Из всех этих исследований различных стадий развития следует что маленьким девочкам и мальчикам необходимо пройти свой собственный путь для идентификации с взрослой генитальностью. Для мальчиков идентификация с отцом означает, что он преодолел свою догенитальную зависть к женщинам, проекцию этой зависти в виде примитивного страха перед женщиной (Кернберг, 1974) и свой страх неадекватности для женских гениталий. Французским авторам Дон Жуан представляется стоящим на середине пути между запретом сексуального влечения к женщинам, представляющим собой эдипову мать, с одной стороны, и идентификацией с отцом и отцовским пенисом во взрослых сексуальных отношениях с женщиной – с другой: Дон Жуан, по предположению Брауншвейга и Фейна, утверждает генитальность отцовской зрелости.

          Я не думаю, что синдром Дон Жуана у мужчин имеет единственную этиологию. Так же как промискуитет у женщин, причины которого могут колебаться от тяжелой нарциссической патологии до относительно легкой мазохистически или истерически детерминированной патологии, существует континуум мужского промискуитета. Промискуитет нарциссической личности – гораздо более нарушенный тип Дон Жуана, чем инфантильный, зависимый, бунтующий, но в то же время женственный, описанный французскими авторами.

          Я полагаю, что следующим шагом к нормальной сексуальной идентификации мальчика с отцом является конфликтная идентификация с примитивной, контролирующей и садистической мужской фигурой, которая представляет фантазийного ревнивого и строгого отца в раннем эдиповом периоде. Окончательное преодоление эдипова комплекса у мужчин характеризуется идентификацией с "великодушным» отцом, который больше не подавляет сына своими жесткими законами. Способность наслаждаться взрослением сына, не подвергая его наказаниям ритуала инициации, отражающим бессознательную зависть к нему, означает, что отец преодолел свои собственные эдиповы запреты. Практический смысл этих положений заключается в том, что очень важным источником нестабильности в любовных отношениях взрослых мужчин является неполная идентификация с отцовской функцией, с разными возможными фиксациями.

          Недостаток непосредственной стимуляции генитального эротизма в ранних отношениях с матерью и, кроме того, конфликты матери по поводу ценности ее собственных гениталий и женских функций подавляют психосексуальное развитие маленьких девочек, которое затем вторично усиливается развитием зависти к пенису и вытеснением сексуальной конкуренции с эдиповой матерью. Однако обесценивание матерью мужчин и гениталий ее маленького сына может радикально влиять на сексуальное восприятие и конфликты ее детей обоих полов.

          Французские авторы убеждены, что гениталии маленьких девочек являются приватными, в отличие от социально одобряемого "выставления на всеобщее обозрение» гениталий маленьких мальчиков и гордости мальчика за свой пенис; девочка же остается наедине с собой в своем сексуальном развитии. Ее тайная бессознательная надежда осуществляется в "повороте» от матери к отцу и в интуитивной жажде отцовского пениса, который, проникая в вагину, в конце концов заново утвердит ее представление о вагинальной генитальности и женской сексуальности в целом. Брауншвейг и Фейн предполагают, что, поскольку путь женского сексуального развития одинокий и более закрытый, он требует большей отваги по сравнению с путем мальчиков, чьи мужские гениталии стимулируются по разным причинам обоими родителями. У взрослых женщин обычно больше смелости и способностей для гетеросексуальных обязательств, чем у взрослых мужчин – возможно, потому, что маленькие девочки должны сменить свой первый эротический объект с матери на отца и, таким образом, перейти от догенитального к генитальному развитию раньше, решительнее и в одиночестве.

          Альтман (1977), в другом контексте, указывал на то, что смена объекта у женщин – в противоположность постоянству первого объекта у мужчин – может быть причиной больших сложностей, которые возникают у мужчин, вступающих в стабильные любовные отношения. Мужчины склонны к бесконечным поискам идеальной матери и к воссозданию догенитальных и генитальных страхов и конфликтов в своих отношениях с женщинами, что определяет их предрасположенность избегать глубоких, доверительных отношений. Женщины, уже отказавшись от своего первого объекта, более способны вверить себя мужчине, который хочет установить всесторонние генитальные и "отцовские» отношения с ними. Кроме того, решающим фактором женской способности проявлять преданность и доверие может выступать их постоянный уход за младшими и их защита, включающие биологические и психосоциальные детерминанты, в основном идентификацию с материнскими функциями, и связанные с этим сублиматорные ценности Супер-Эго (Блюм, 1976).

          Несмотря на различия путей формирования способности к эротическому желанию и сексуальной любви, мужчины и женщины получают опыт из одного и того же источника – эдиповой ситуации, являющейся основным организатором и для всех индивидуумов, и для всех областей взаимодействия пары.

          Я согласен с идеей Дэвида (1971) о том, что стремление к недоступному и запрещенному эдипову объекту, дающее энергию сексуальному развитию, является ключевым компонентом сексуальной страсти и любовных отношений. В этой связи эдипова констелляция может рассматриваться как постоянная черта человеческих отношений. Очень важно подчеркнуть, что невротические "решения» эдиповых конфликтов должны быть дифференцированы от их нормальных проявлений.

          Нарушение границ исторически сложившихся сексуальных запретов любящим индивидуумом может быть названо активной реконструкцией его или ее истории эдиповых отношений, включая защитные и креативные фантазии, которые преобразуют повторение в новое. Преодоление социальных и сексуальных границ трансформирует бессознательные фантазии в реальные субъективные переживания; реципрокно активизируя мир внутренних объектных отношений, пара возвращается к эдипову мифу как социальной структуре (Эрлоу, 1974).

          У обоих полов эдиповы стремления, необходимость преодолеть фантазии эдиповых запретов и удовлетворить свое любопытство о мистических отношениях родителей стимулируют сексуальную страсть. Исходя из уже упомянутых соображений, можно предположить, что женщины, в утверждении своей женской сексуальности, раньше преодолевают конечное препятствие идентификации с эдиповой матерью путем смены эротического объекта с матери на отца. Мужчины должны пересечь последнюю границу идентификации с эдиповым отцом в своей способности установить сексуальные отношения с любимой женщиной и взять на себя функции отцовства и "великодушия". Клинические исследования показывают, что мужчины испытывают чувство вины, решив прекратить отношения с женщиной, в то время как женщины обычно чувствуют себя свободно, давая понять мужчине, что не любят его. Это различие, возможно, говорит о том, насколько сильно чувство вины, которое так часто проявляется в отношениях с женщинами, преобладает над агрессией по отношению к матери (из личной беседы с Эдит Якобсон). А у женщин бессознательное чувство вины, идущее из догенитальных и генитальных фантазийных материнских запретов вагинальной генитальности, требует полного эротического генитального утверждения в сексуальных отношениях с мужчиной. Сгущение предвестников садистического Супер-Эго, связанных с интроекцией примитивных доэдиповых материнских образов и с поздними запретными аспектами эдиповой матери, может быть одним из факторов, приводящих к высокой частоте генитального запрета у женщин. Это также является важнейшим элементом того, что обычно обозначают как "женский мазохизм".

          Сейчас многими ставится под вопрос утверждение ранних психоаналитических теорий о врожденной предрасположенности к мазохизму у женщин. Возникает понимание того, что существуют различные психологические и социальные факторы, влияющие на развитие мазохистических тенденций и сексуальных запретов. Персон (1974) и Блюм (1976), изучив соответствующую литературу, подчеркивали, что женский мазохизм формируется в процессе развития и имеет психосоциальные детерминанты. Блюм приходит к выводу, что не существует никаких доказательств того, что женщины более предрасположены получать удовольствие через боль, чем мужчины. Он полагает, что ранние идентификации девочек и объектные отношения определяют установление дальнейшей сексуальной идентичности, принятие женской роли и материнского поведения: мазохизм является скорее дезадаптивным разрешением женской функции.

          Столлер (1974) предполагал, что из-за первоначального слияния с матерью чувство женственности больше укрепляется в женщинах, чем чувство мужественности у мужчин. Мужчины вследствие их первоначального слияния с матерью – женщиной – могут быть более склонны к бисексуальности и развитию перверсий.

          Я заметил, что при детальном анализе женских догенитальных и генитальных источников зависти к пенису и отвращения к своим собственным гениталиям постоянно сталкиваешься с ранними способностями к получению полного удовольствия от вагинального эротизма, полного подкрепления ценности своего собственного тела наряду со способностью относиться к мужским гениталиям с любовью и без зависти. Я не думаю, что нормальная женская сексуальность подразумевает необходимость или способность отказаться от пениса как самого ценного вида гениталий; по-моему, существуют доказательства того, что страх мужчины перед женскими гениталиями не только вторичен по отношению к эдиповой кастрационной тревоге в наиболее тяжелых случаях, но и имеет глубокие догенитальные корни. Подводя итог, можно сказать, что и для мужчин, и для женщин преодоление страха и зависти к противоположному полу является опытом преодоления запретов сексуальности.

          Если смотреть шире, то переживание парой полного генитального удовольствия может послужить причиной возможного радикального изменения – отказа от подчинения доминирующим культурным конвенциям, ритуальным запретам и предубеждениям, которые воздвигают препятствия на пути к зрелой генитальности. Такая степень сексуальной свободы в сочетании с заключительной стадией преодоления эдиповых запретов может отражать основные потенциальные возможности для получения сексуального удовольствия в любовных отношениях и усиливать страстность, создавая чудо сексуальных тайн, разделяемое парой и освобождающее ее от окружающей социальной группы. С точки зрения развития, элементы секретности и противопоставления социуму, характерные для сексуальной страсти, берут начало в эдиповой констелляции как главном организаторе человеческой сексуальности.

          С социокультурной точки зрения, отношение сексуальной любви к социальным нормативам всегда неоднозначно, и "гармония» любви с социальными нормами легко разрушается, превращаясь в повседневную обыденность. В то же время сексуальная свобода пары в любви не может быть так легко переведена в социальные нормы, и попытки "свободной сексуальной любви» на базе широкого образования и "культурных изменений» обычно завершаются конвенционализированной механизацией секса. Я считаю, что такое противостояние между парой и группой неизбежно; Брауншвейг и Фейн (1971) достаточно скрупулезно исследовали этот вопрос.

          Трагическая неспособность идентифицироваться с отцовскими функциями, так что все любовные отношения оказываются обречены на неудачу, несмотря на "примат гениталий", а также рационализация такой неудачи в терминах мифа о доминировании мужской культуры описаны в книге "Les Jeunes Filles» ("Девушки") Анри де Монтерлана (1936). От имени своего молодого героя (или антигероя) Пьера Косталя автор негодует, что, находясь под давлением желания, мужчины и женщины обречены на вечное взаимное непонимание. Для женщин, говорит он, любовь начинается с сексуального удовлетворения, в то время как для мужчин любовь заканчивается сексом; женщина создана для одного мужчины, но мужчина создан для жизни и для всех женщин. Тщеславие – доминанта страсти у мужчин, в то время как сила чувства любви к мужчине является важным источником счастья для женщин. Счастье женщины составляет мужчина, но для мужчины счастье заключено в нем самом. Сексуальный акт окружен опасностями, запретами, фрустрациями и отвратительной физиологией.

          Легко отбросить описание Монтерланом скучающего эстета, гордого, старомодного, жестокого и саморазрушительного Косталя, как продукта патриархальной идеологии; но при этом мы упустим глубокие корни остроты желаний и страха и ненависти к женщинам, которые лежат за такой рационализацией.

          Основная патология, вторгающаяся в стабильные, полностью удовлетворительные отношения с представителем противоположного пола, представлена патологией нарциссизма, с одной стороны, и неспособностью разрешить эдиповы конфликты с полной генитальной идентификацией с родительской фигурой того же пола – с другой. Патология нарциссизма проявляется приблизительно одинаково у мужчин и женщин. Патология, корни которой кроются главным образом в эдиповых конфликтах, различна у мужчин и женщин. У женщин неразрешенные эдиповы конфликты наиболее часто проявляются в различных мазохистических паттернах, таких как постоянная привязанность к мужчинам, не удовлетворяющим их, и невозможность получать удовольствие или поддерживать отношения с мужчиной, который потенциально мог бы полностью их удовлетворить. Мужчины также привязываются к неудовлетворяющим женщинам, но культурально они более свободны разорвать такие отношения. Женская система ценностей, их забота и чувство ответственности по отношению к детям могут привести к усилению мазохистских тенденций. Однако истинное Эго-идеал и материнская забота не имеют мазохистских целей (Блюм, 1976) у "обычных преданных матерей".

          У мужчин превалирующая патология в любовных отношениях, происходящая из эдиповых конфликтов, принимает форму страха и чувства небезопасности наедине с женщинами и защитных реакций против этой небезопасности в виде реактивности или проецируемой враждебности по отношению к женщинам. Это связано с догенитальной враждебностью и чувством вины по отношению к фигуре матери. Догенитальные конфликты, а особенно конфликты, связанные с догенитальной агрессией, усиливаются и плотно смыкаются с генитальными конфликтами. У женщин такое смыкание обычно появляется в обострении конфликтов вокруг зависти к пенису; орально детерминированная зависть к догенитальной матери замещается на идеализацию гениталий отца и его пениса и на эдипову конкуренцию с матерью. У мужчин догенитальная агрессия, страх женщин и зависть к ним усугубляют эдиповы страхи и чувство неполноценности по отношению к ним: догенитальная зависть к матери усиливает эдипово детерминированное чувство небезопасности мужчин по отношению к идеализируемым женщинам.

          Универсальная природа эдиповой констелляции приводит к новому проявлению эдиповых конфликтов на разных стадиях отношений, так что психосоциальные обстоятельства могут иногда вызывать, а иногда защищать пару от реактивации невротического проявления эдиповых конфликтов. Например, то, что женщина полностью посвящает себя интересам мужа, может быть адаптивным выражением ее Я-идеала, но может также и адаптивно компенсировать ее мазохистические тенденции, связанные с бессознательной виной за то, что она заняла место эдиповой матери. Когда муж более не зависит от нее и их экономические и социальные отношения больше не требуют гарантии ее "жертвы", бессознательное чувство вины, отражающее неразрешенные эдиповы конфликты, может больше не компенсироваться. Приводятся в движение разнообразные конфликты – возможно, ее бессознательная потребность разрушить отношения из чувства вины или неразрешенный комплекс зависти к пенису и связанное с этим негодование по поводу мужских успехов. Или, к примеру, неудачи, постигшие мужчину на работе, декомпенсируют его прежние источники нарциссического самоутверждения, которые оберегали его от эдиповой неуверенности по отношению к женщинам и патологического соперничества с мужчинами, что приводит к регрессии к сексуальным запретам и противоречивой зависимости от жены, что является поздним воссозданием его эдиповых конфликтов и их невротического разрешения.

          Социальное, культурное и профессиональное развитие и успех женщин в западном обществе могут послужить угрозой традиционной, культурно-нормативной и подкрепленной защите мужчин от их эдиповой неуверенности и страхов и зависти к женщинам. Изменяющаяся реальность конфронтирует обоих участников и создает потенциальную возможность реактивации сознательной и бессознательной зависти, ревности и ненависти, что опасно увеличивает агрессивные компоненты в любовных отношениях.

          Эта социокультурная размерность в бессознательных конфликтах пары тонко и драматично проиллюстрирована в ряде кинокартин Эрика Ромера о любви и браке, особенно в фильме "My Night at Maude's» ("Ночь у Мод") (Ромер, 1969; Меллен, 1973). Жан-Луи – конвенциональный молодой человек, интеллигентный и сензитивный, но застенчивый и убежденный католик – не осмеливается вступить в отношения с Мод – состоящей в разводе, оживленной, профессионально активной, глубоко эмоциональной и сложной. Он предпочитает остаться "верным» идеализируемой, довольно скучной, скрытной и подчиняемой католической девушке, на которой решил жениться. Он человек долга и постоянства, но в глубине души боится предаться полнокровным, хотя и не вполне ясным отношениям с женщиной, равной себе. И Мод со всем ее обаянием, талантом и способностью к самовыражению, оказывается не в силах понять, что Жан-Луи не даст ей ничего из-за боязни и неспособности сделать это. Отвергнув Вайдала, друга Жан-Луи, который действительно ее любит, она вступает в еще более неудовлетворительный брак с другим мужчиной. Их трагедия состоит в потере возможностей – противоположности потенциальному счастью и стабильным любовным отношениям или браку, при котором оба партнера могут преодолеть бессознательно детерминированную опасность для их отношений.

          Влюбленность и создание парыСпособность влюбляться – основной элемент взаимоотношений пары. Она включает способность соединять идеализацию с эротическим желанием и потенциалом для развития глубоких объектных отношений. Мужчина и женщина, которые находят друг друга привлекательными, желанными и способными установить полноценные сексуальные отношения, несущие эмоциональную близость и чувство реализации их идеалов близости с любимым, выражают не только свою способность к бессознательной связи эротизма с нежностью, сексуальности с Эго-идеалом, но также к тому, чтобы заставить агрессию служить любви. Пара, устанавливающая любовные отношения, отрицает вечную зависть и обиду исключенных других и ненадежное влияние конвенциональной культуры, в которой они живут. Романтический миф о двух любящих сердцах, нашедших друг друга во враждебной толпе, отражает бессознательную реальность обоих партнеров. Некоторые культуры отводят огромную роль романтизму (это эмоциональные, героические, идеализированные аспекты любви), другие могут категорически отрицать его, тем не менее эмоциональная реальность во все времена находила свое воплощение в искусстве и литературе (Бергманн, 1987).

          Еще одной важной характеристикой динамики является дерзкий прорыв покорности к бессознательно гомосексуальным группам латентного и раннего подросткового периодов (Брауншвейг и Фейн, 1971): мужчина пренебрегает анальным обесцениванием сексуальности, защитным отвержением женщин в группах латентного периода и ранне-подростковых мужских группах и групповой защитой от лежащих за этим зависимого стремления и эдиповых запретов; женщина переступает страх перед мужской агрессией; женские группы латентного и подросткового периодов как бы заключают молчаливое соглашение об отвержении желания сексуальной близости, а также о защитной идеализации частично десексуализированных мужчин как разделяемом групповом идеале.

          Мужчина и женщина могут знать друг друга с детства и казаться благополучной парой, они могут вступить в брак и все-таки на самом деле не быть настоящей парой. Или они могут секретно стать парой: многие, если не большинство браков, являются "несколькими браками» и многие пары становятся парами лишь после того, как оторвутся от своей социальной группы.

          Если пара может включить свои полиморфные перверзивные фантазии и желания в свои сексуальные отношения, открыть для себя садомазохистическое ядро сексуального возбуждения, ее вызов конвенциональным культурным нравам может превратиться в сознательный элемент удовольствия. Полное и свободное выражение их телесного эротизма может усилить открытость каждого из партнеров к эстетической стороне культуры и искусства и переживанию природы. Совместный отказ от сексуальных табу детства поможет также расширить эмоциональную, культурную и социальную жизнь пары.

          Для пациентов со значительной патологией характера способность влюбляться означает известные психологические достижения: для нарциссических личностей влюбленность знаменует начало способности проявлять заботу и испытывать чувство вины и дает некоторую надежду на преодоление глубокого, бессознательного обесценивания объекта любви. Для пациентов с пограничной личностной организацией примитивная идеализация может стать первым шагом к отношениям любви, отличающимся от отношений любви-ненависти с первичными объектами. Это происходит, если (и когда) механизмы расщепления (splitting), отвечающие за такую примитивную идеализацию, были разрешены и эти любовные отношения или новые, заменяющие их, способны вынести и разрешить до-генитальные конфликты, от которых защищала примитивная идеализация. Пациенты невротического склада и пациенты с относительно легкой формой патологии развивают способности к продолжительным любовным отношениям, если (и когда) успешный психоанализ или психотерапия разрешили бессознательные, в основном эдиповы, конфликты.

          Состояние влюбленности представляет собой и процесс скорби, связанный с взрослением (тем, что становишься самостоятельным) и переживанием прощания с детством. В этом процессе сепарации присутствует также подтверждение хороших отношений с интернализованными объектами прошлого, по мере того как индивид обретает уверенность в возможности давать и получать любовь и одновременно испытывать сексуальное удовлетворение – при постепенном усилении и того и другого – в противоположность детскому конфликту между любовью и сексом.

          Достижение этой стадии позволяет развивать способности трансформировать влюбленность в стабильные любовные отношения, включая способность к нежности, заботе и идеализации, более сложной, чем на ранних стадиях развития, и способность к идентификации с объектом любви и эмпатии к нему. На этом этапе нежность может перетекать в полное сексуальное удовольствие; при этом углубляется чувство заботы, сексуальной идентификации и эмпатии, а идеализация становится зрелым чувством ответственности по отношению к идеалу, представленному тем, чем является или за чем "стоит» любимый человек, или чем может стать соединившаяся пара.

          Зрелая сексуальная любовь и сексуальная параГенри Дике (1967) предоставил материалы, полученные на основе изучения конфликтов супружеских пар, которые я считаю самым понятным психоаналитическим пособием для изучения характеристик нормальных и психопатологических любовных отношений. Он подошел к изучению способности к зрелым любовным отношениям в терминах размерности интеракций в установившихся супружеских отношениях. Обследуя супружеские пары индивидуально и совместно в психоаналитической парадигме, он выработал критерии, позволяющие проводить анализ причин хронических супружеских конфликтов, а также их исходов: разрушения брачного союза, сохранения шаткого конфликтного равновесия или разрешения конфликта.

          Дике обнаружил, что существуют три основные сферы взаимодействия пары, связанные между собой: их сознательные взаимные представления о том, какими должны быть брачные отношения; степень, в которой их взаимные ожидания позволяют гармонизировать их собственные культурные ожидания, а также их интеграция в культурное окружение; и бессознательная активация прошлых патогенных интернализованных объектных отношений в каждом партнере и их обоюдная индукция комплементарных ролей к этим прошлым объектным отношениям. Дике приходит к выводу о том, что пары устанавливают компромиссное образование между своими бессознательными объектными отношениями, которые часто находятся в остром конфликте с их осознанными желаниями и взаимными ожиданиями.

          Взаимная индукция ролей, которая достигается путем проективной идентификации, оказалась существенным фактором, определяющим способность пары к получению удовлетворения. Дике подчеркивал, что сексуальные конфликты между партнерами – это та область, в которой раскрываются имеющиеся супружеские конфликты и находят выражение бессознательно активированные объектные отношения. Он указывал на резкий контраст между этими активируемыми объектными отношениями и первоначальной взаимоидеализацией пары.

          Описанные Диксом превратности активизации взаимных проективных идентификаций как части объектных отношений пары и влияние их Эго-идеалов на отношения оказали значительное воздействие на мою точку зрения по поводу взаимоотношений пары.

          Дике утверждал, что, "как бы ни казалось пародоксальным для здравого смысла, бессознательные соглашения – тайное объединение партнеров – оказываются более сильными и непреодолимыми в нарушенных брачных союзах, которые мы сейчас рассматриваем, по сравнению со свободными и гибкими взаимозависимостями "цельных людей".

          С моей точки зрения, сферы интеракции пары, описываемые Диксом, могут быть переструктурированы и расширены до по крайней мере трех сфер: 1) реальные сексуальные отношения; 2) сознательно и бессознательно доминирующие объектные отношения; 3) установление совместного Эго-идеала. Способность к зрелой сексуальной любви, которую я описывал, находит свое воплощение в этих трех сферах.

          Особенное внимание мне хотелось бы обратить на важность интеграции либидо и агрессии, любви и ненависти, с доминирующей ролью любви над ненавистью во всех этих трех основных сферах интеракции пары. В этой связи я очень признателен Столлеру (1979, 1985), который внес огромный вклад в психоаналитическое понимание сексуального возбуждения, перверсий и природы любви. Он указывал на существенную роль агрессии как компонента сексуального возбуждения и самостоятельно пришел к выводам, схожим с моими, изучая сексуальный опыт пациентов с пограничной личностной организацией. Он также подчеркивал важность тайны в сексуальном возбуждении и описывал анатомические и физиологические факторы, которые во взаимодействии с эдиповыми желаниями и опасностями вносят вклад в качество возбуждения и фрустрации и являются частью тайны. Тайна и продуцирует, и отражает сексуальные фантазии. Столлер подчеркивал функцию сексуального возбуждения в воспроизведении опасных и потенциально фрустрирующих ситуаций и преодолении их путем удовлетворения специфическими сексуальными фантазиями и действиями. Таким образом, с точки зрения способности к сексуальному возбуждению и эротическому желанию и к интеграции доэдиповых и эдиповых объектных отношений как части любовных отношений, интеграция либидо и агрессии, любви и ненависти постепенно становится основным аспектом способности к любовным отношениям, а также патологии в любовных отношениях.

          Садомазохистские аспекты полиморфной перверзивной сексуальности служат важным стимулом к борьбе за сексуальное соединение; а существенный недостаток заботливой телесной нежности или травмирующий опыт прошлого, физическое или сексуальное насилие могут уничтожить способность к сексуальному ответному чувству и помешать развитию аффекта сексуального возбуждения. Но и чрезмерное вытеснение агрессии, бессознательные запреты на ранние агрессивные компоненты полиморфной перверзивной инфантильной сексуальности могут сдерживать и обеднять ответное сексуальное чувство.

          Мои клинические исследования показывают, что некоторая степень подавления или вытеснения полиморфной перверзивной инфантильной сексуальности – наиболее распространенный вид сексуальных запретов, значительно обедняющих любовную жизнь пары, чьи эмоциональные отношения при других обстоятельствах могли бы быть вполне удовлетворительными. Практика показывает, что пары могут регулярно иметь генитальные половые контакты с сексуальным возбуждением и оргазмом, но чувство однообразия и смутное ощущение неудовлетворенности и скуки будет при этом расти. В области сексуального возбуждения и недостаточная интеграция агрессии, и ее избыток могут постепенно начать препятствовать любовным отношениям.

          То же самое происходит в доминантных объектных отношениях пары. Недостаток интеграции "абсолютно хороших» и "абсолютно плохих» интернализованных объектных отношений приводит к примитивной идеализации в любовных отношениях у личностей с пограничной личностной организацией. Нереалистичное качество идеализации легко приводит к конфликтам и разрушению отношений. Идеализация, которая не выдерживает амбивалентности, то есть легко разрушается любой агрессией в отношениях, является по определению непрочной и неудовлетворительной, и у партнеров не хватает способности к глубокой взаимной идентификации. Но интеграция объектных отношений, которая предвещает доминирование продвинутых эдиповых конфликтов с соответствующей толерантностью к амбивалентности также означает присутствие агрессии в отношениях, которую необходимо вынести и которая является потенциальной угрозой отношениям.

          Толерантность к амбивалентности способствует активации бессознательных сценариев и взаимной проекционной идентификации прошлых патогенных интернализованных объектных отношений, так что толерантность к агрессии как части амбивалентных отношений пары чрезвычайно обогащает ее и придает отношениям партнеров глубину, которую Балинт называет "генитальной идентификацией» а Винникотт – "заботой". Но чрезмерная агрессия угрожает отношениям пары невыносимыми конфликтами и потенциальным разрывом отношений.

          Давайте перейдем от объектных отношений к взаимной проекции парой Эго-идеала. Взаимная идеализация друг друга, а также отношений пары может рассматриваться не только как защита от более реалистических требований уважения нужд и отношений друг друга, но также как доминирование функций Супер-Эго в целом и инфантильного Супер-Эго с его запретами на эдиповы желания и инфантильную сексуальность. Нормальное развитие функций Супер-Эго предохраняет пару и добавляет мощный элемент – чувство взаимной ответственности и заботы, – извлеченный из эмоциональных глубин в их отношениях. Но при доминировании агрессии в Супер-Эго это также создает возможность взаимных преследований и подавления свободы.

          Очевидно, что качество и развитие любовных отношений зависят от характера соответствия пары и, таким образом, от способа выбора партнера. Те же черты, которые включает в себя способность к зрелым любовным отношениям, влияют и на процесс выбора. Способность свободно испытывать сексуальное наслаждение, если это доступно хотя бы одному партнеру, составляет начальную ситуацию проверки – до какой степени каждый из них способен к свободе, богатству и разнообразию сексуальных отношений. Способность смело встречать сексуальные запреты, ограничения или отвержение партнера есть выражение стабильной генитальной идентификации, в противоположность яростному отвержению, обесцениванию или мазохистскому подчинению сексуальным запретам партнера. Естественно, ответ партнера с сексуальными запретами на подобный вызов является важным элементом развития динамики сексуальной пары. При ранней сексуальной несовместимости пары проблему обычно необходимо искать в неразрешенных эдиповых конфликтах, и та степень, в которой их возможно разрешить, в большей мере зависит от отношения более здорового партнера. Но избегание партнера, который явно будет накладывать жесткие ограничения на ожидания сексуального удовлетворения, является одним из аспектов нормального процесса выбора.

          Развитие способности к целостным или интегрированным объектным отношениям подразумевает достижение идентичности Эго и, к тому же, развитие глубоких отношений, способствующих интуитивному выбору человека, соответствующего вашим желаниям и стремлениям. В процессе выбора всегда присутствуют бессознательные детерминанты, но при обычных обстоятельствах расхождение между бессознательными желаниями и опасениями и сознательными ожиданиями не столь кардинально, чтобы опасаться исчезновения процессов ранней идеализации в отношениях пары.

          К тому же зрелый выбор человека, которого вы любите и с которым хотите провести всю свою жизнь, подразумевает зрелые идеалы, определенную шкалу ценностей и наличие целей, которые, в дополнение к удовлетворению потребностей в любви и близости, придают более широкий смысл жизни. Может возникнуть вопрос, приемлем ли здесь термин "идеализация", но до сих пор при выборе человека, соответствующего вашим идеалам, присутствует элемент трансцедентальности. Это посвящение себя человеку и определенному образу жизни, который соответствует или может соответствовать отношениям с этим человеком.

          Но здесь мы опять возвращаемся к основной динамике, согласно которой интеграция агрессии в сферах сексуальных отношений, объектных отношений и Эго-идеала пары гарантирует глубину и интенсивность отношений и в то же время может угрожать им. Тот факт, что равновесие между любовью и агрессией – динамическое, делает интеграцию и глубину потенциально нестабильной. Пара не может рассчитывать, даже при наилучших обстоятельствах, что ее будущее очевидно; тем более если существует неразрешенный конфликт у одного или обоих партнеров, что угрожает равновесию между любовью и агрессией. Иногда, даже при обстоятельствах, кажущихся благоприятными и безопасными, новые обстоятельства нарушают такое равновесие.

          Сам факт, что необходимым условием развития глубоких и длительных отношений между двумя людьми является достижение способности к глубине по отношению к самому себе и другим, – для эмпатии и понимания, открывающих глубинный путь к многомерным отношениям между человеческими существами, – создает любопытную дилемму. По мере того как с годами один из партнеров обретает большую способность к глубокой любви и реалистическому уважению другого (что становится частью его личной и социальной жизни), он или она может найти другого, который может быть столь же подходящим партнером или даже более предпочтительным. Эмоциональная зрелость, таким образом, не является гарантией бесконфликтности и стабильности во взаимоотношениях пары. Твердые обязательства по отношению к одному человеку, моральные ценности и опыт совместной жизни обогатят и сохранят стабильность отношений, но если знание себя и рефлексия глубоки, каждый партнер время от времени может испытывать стремление к другим отношениям (к этому может побудить реалистичная оценка) и повторяющееся самоотречение. Но самоотречение и стремление могут добавить глубины в жизнь индивидуума и пары; а направление стремлений, фантазий и сексуального накала в отношениях пары могут привнести дополнительные, незаметные для посторонних, краски в их любовную жизнь. Все человеческие отношения должны когда-то окончиться, и угроза потери и одиночества и, в конце концов, смерти, является самой страшной, если любовь очень сильна. Осознание этого также усиливает любовь.

          Куттер П. Любовь и эротика(СНОСКА: Куттер П. Любовь, ненависть, зависть, ревность. Психоанализ страстей. – СПб.: Б.С.К., 1998. – С. 31-46.)

          ЛюбовьЛюбовь в своей активной и пассивной формах, когда в первом случае любят, а во втором – позволяют себя любить, а также в своем кратковременном варианте – влюбленности, и варианте длительном – страстной любви, занимает привилигированное положение в азбуке страстей.

          Как показывает обыденная жизнь и психотерапевтическая практика, люди не становятся счастливыми от секса и порнографии. Современные молодые люди живут раскрепощенно, с легкостью меняя одного полового партнера за другим. Их практически не беспокоит чувство вины, досаждавшее их родителям и представителям так называемого скептического поколения. В данном случае прогресс в деле освобождения от прежних сексуальных табу очевиден.

          Однако при ближайшем знакомстве с типом прогрессивно мыслящего человека, для которого нет ничего невозможного, начиная частой сменой половых партнеров и заканчивая групповым сексом, приходишь к другим выводам. Зачастую такой человек не способен на любовь, которую он в то же время постоянно ищет и не находит. Таким образом, он никогда сам не испытывал чувства любви и не ведает, что это такое. В отношении чувств подобный человек ощущает себя опустошенным. Обладая функциональной «генитальной потенцией», он является «эмоциональным импотентом», у которого полностью блокированы чувства, имеющие отношение к любви и страстям. Каждая новая связь, на которую он в очередной раз возлагает свои надежды, его разочаровывает. Вспомогательные средства, например наркотики, которые он использует для того, чтобы заполнить невыносимый вакуум чувств, приносят лишь временное облегчение. Этот самообман неминуемо раскрывается, и тогда безжалостная реальность душевной, пустоты может довести до отчаяния.

          В Песне Песней Соломона есть такие слова: «Ласки твои лучше вина : Я изнемогаю от любви : Левая рука его у меня под головою, а правая ласкает меня ... На ложе моем ночью искала я того, которого любит душа моя ... Души во мне не стало, когда он говорил ... Крепка, как смерть, любовь; люта, как преисподняя, ревность ... Стрелы ее – стрелы огненные; она пламень весьма сильный. Большие воды не могут потушить любви, реки не зальют ее ... Если бы кто давал все богатство дома своего за любовь, то он был бы отвергнут с презрением». В этих строках страсть выражена непосредственно. Здесь нет и тени пренебрежения или пуританской морали. Все чисто и непорочно, как в первый день творения; перед нами великолепный образец несокрушимой, незамутненной, необезображенной любви.

          Сравняться ли с такой любовью чувства Казановы, величайшего ловеласа всех времен? В своих мемуарах он писал: «Ничему не обязан я так, как любви». Он без смущения описывал пикантные подробности своих многочисленных похождений. Однако действительно ли он любил женщин, которых желал? Действительно ли ощущал он в экстазе обольщения высочайшее блаженство? С точки зрения современной глубинной психологии Казанова – это несомненно сексуально одержимый, но, в принципе, неспособный на любовь человек, принадлежащий к тому распространенному сейчас типу молодых людей, который характеризует постоянная смена половых партнеров, что объясняется отсутствием душевных сил, необходимых для длительных отношений. Элементы негативной тенденции кроются в стойком желании отвергать одну женщину в угоду другой. Не обнаруживается ли здесь скрытое женоненавистничество? Подобным же образом ведут себя и сексуально одержимые женщины, часто меняющие мужчин. В основе их действий также лежит неспособность любить по-настоящему.

          Возникает вопрос, почему именно страстная любовь столь редко бывает счастливой не только в романах и драмах – вспомним хотя бы роковое заблуждение, погубившее Ромео и Джульетту, смерть Тристана и Изольды, – но и в жизни?

          Воззрения современной психологии на любовьСовременная психология рассматривает любовь как уравнение с тремя неизвестными: интимностью, сексуальностью и ответственностью, Роберт Дж. Стернберг (1988) прекрасно продемонстрировал несколько принципов, действующих в рамках треугольника интимности, страсти и ответственности в соответствии с которыми можно определить типологическую принадлежность любви:

          1. Крайне выраженная интимность, душевное расположение, при отсутствии сексуальности и ответственности.

          2. Крайне выраженная страстная любовь, когда индивид, минуя межличностные отношения, попадает в зависимость от другого человека при наличии сексуальности и отсутствии ответственности.

          3. Крайне выраженная абсолютная ответственность, лишенная сексуальности и интимности.

          Для того чтобы убедиться в практическом значении данных экстремальных формулировок, следует рассмотреть следующие двойные комбинации трех основных характеристик:

          – связь сексуальности и интимности, существующая при романтической любви, но подразумевающая любовь страстную.

          – связь интимности и ответственности в рамках товарищеской или партнерской любви, из которой исключена сексуальность.

          – совершенная любовь, при которой три ее компонента, словно зрелый плод, находятся в состоянии равновесия, именуемого Стернбергом «Balanced Triangle» (1988), сбалансированным треугольником, и любовь после фазы своего развития балансирует между интимностью, сексуальностью и ответственностью.

          Психоаналитические воззрения на любовь1. Бессознательная побудительная сила любви – половое влечение, энергия которого, либидо, проистекает из физиологического источника и любой ценой стремится к своей цели, удовлетворению. Для достижения данной цели необходим объект; это может быть мастурбация, самоудовлетворение или половые контакты с другими людьми гетеросексуального или гомосексуального рода. Разумеется, такая энергия связана с внешними возбудителями, к которым можно причислить привлекательное лицо, определенные части тела, изображения или фантазии.

          2. Любовь – это в большей или меньшей степени попытка наверстать другую любовь, упущенную в детстве; это мнение полностью согласуется с психоаналитической теорией травмы. Травма в данном случае носит душевный характер и возникает как результат оскорбительного действия, от которого индивид не мог защититься либо по причине чрезмерности травматического обстоятельства либо из-за собственной слабости на момент происшествия. В качестве травматических обстоятельств могут выступать такие действия, наносящие непосредственный ущерб, как сексуальные домогательства взрослых или жестокое обращение с ребенком. Значительное место среди травматических обстоятельств занимают действия, ущерб от которых носит опосредованный характер: недостаток заботы, отсутствие уважения, дефицит общения, небрежность, равнодушие, отсутствие заинтересованности. В первом случае возникает травматический опыт, сопровождаемый стимуляцией аффектов, обуславливающей в дальнейшем проблемы, связанные с невозможностью распутать клубок травм, а также сопутствующие этому гнев, ненависть, враждебность. Во втором случае речь идет об опыте недостаточной любви, недостаточной заботы, сопровождаемом угнетением аффектов и обуславливающем чувство дефицита, ощущения неполноценности собственной личности, внутренней опустошенности и тоски.

          Разумеется, черты отношений матери и ребенка существенно обуславливают типологическую принадлежность любви взрослого человека. Если будучи детьми, мы много получали, то, повзрослев, мы сможем столько же дать. Если детство было проникнуто фрустрацией, то в дальнейшем такой человек будет фрустрировать своего партнера. Индивид, который был способен на эмоциональную отдачу, на ребяческую, но действенную любовь в детском возрасте, повзрослев, сможет любить активно даже в том случае, если предмет его любви не отвечает ему взаимностью. Хороший опыт в более или менее удовлетворительных отношениях между матерью и ребенком гарантирует будущую способность давать и принимать. Неудовлетворительные отношения матери и ребенка, чрезмерная травматизация или дефицит любви, напротив, ведут к тому, что индивид, хочет он того или нет, привносит элементы своей травмы или неудовлетворенности в существующие любовные отношения. Прежние разочарования, обиды и страдания начинают сказываться на нынешней любви. В случае невроза на первый план выступают фантазии, призванные возместить индивиду утаенную от него в детстве любовь; детскую травму пытаются компенсировать за счет партнера мечтами, симптомами и повторением. При перверсиях такую роль выполняет, к примеру, фетиш, компенсирующий недостаток любви. Садомазохистские действия представляют собой «эротическую форму ненависти» (J. Stoller), при которой «любовь состоит на службе у агрессии» (Otto F. Kernberg), и являются инсценировкой непреодоленных детских впечатлений. Алкоголизм и наркотики выступают в качестве средств, сулящих заполнение внутренних пустот; преступление дает возможность попросту украсть или в крайнем случае насильственно заполучить то, в чем человеку было отказано и в чем он очень нуждался.

          3. Любовь является бессознательным повторением непреодоленных конфликтов, идущих из прошлого. К числу последних следует отнести как вышеупомянутые доэдиповы конфликты, связанные с отношениями матери и ребенка, так и типичные эдиповы конфликты, сопутствующие отношениям ребенка, матери и отца. Ребенок ощущает себя «третьим лишним» (Freud, 1910), исключенным из жизни влюбленной пары, переживает нарцистическую обиду, завидует имущим, ревнует к тому, кто отнимает у него одного из родителей. Человек, недостаточно преодолевший такой печальный опыт, бессознательно повторяет его во взрослых отношениях. При этом в течение жизни он постоянно меняет роли: если в детстве его обманывали, то в дальнейшем он может превратиться в обманщика. Человек, ощущавший в детстве свою слабость, может захотеть стать сильнейшим. Так жертва оборачивается палачом, и тогда месть бывает сладостна. Некоторые события могут влиять на смену ориентации: например, мужчина, которого покинула возлюбленная, предпочтя ему другого человека, может поначалу ревновать ее к сопернику и злиться на последнего, но затем заинтересоваться тем, чем занимается он с этой женщиной, а не тем, что ощущает она. Данный гомосексуальный компонент выявляет гомосексуальные черты любви в целом. То же самое относится к женщинам. Людям приходится на протяжении всей жизни сталкиваться с непреодоленными конфликтами, обсуждать их в разговорах с друзьями, размышлять о них в одиночестве. Так или иначе, речь идет о непреодоленных детских конфликтах, которые снова и снова толкают нас на любовь.

          4. Любовь – это всегда удовлетворение неизбежного желания самоутвердиться. Следовательно, любовь, главным образом, посвящена самому любящему, а не предмету любви. Человек любит не другого человека, а себя, подобно Нарциссу, воспылавшему страстью к своему отражению. Получается, что любовь аналогична самовлюбленности, а вера в то, что мы любим другого, не что иное, как иллюзия. В любви мы желаем лишь самоутвердиться, поднять собственную цену в своих глазах. Другой человек – лишь средство для достижения этой цели. В своей книге «Анализ самости» (Н. Kohut, «The Analysis of the Self», 1971), вылущенной на немецком языке под названием «Нарцистизм» в 1973 году, Гейнц Когут продемонстрировал, как индивид идеализирует свою личность благодаря «зеркальному переносу» на другого, сливаясь с ним или пытаясь найти и обнаруживая в нем свое «alter ego». Ребенок желает увидеть «блеск в глазах матери», указывающий на то, что он ей не безразличен; повзрослев, человек ищет волшебство и шарм в своем возлюбленном, который дает ему понять, что любит только его и никого другого.

          ВлюбленностьВлюбленность отличается от любви, но, как правило, последняя начинается с того, что человек влюбляется.

          В период влюбленности предмет ее кажется недостижимым и прекрасным. Нас чарует его облик, привлекает его обаяние, нами овладевает тоска. Мы хотим всегда быть с ним, делить с ним все. Наше воображение переполнено его образами до такой степени, что мы перестаем замечать себя. Сонеты Шекспира, лирика Петрарки и Данте, баллады миннезингеров и бесчисленные стихотворения щеголяют друг перед другом похвалами, воздаваемыми чувству бессмертной влюбленности. Тем не менее рано или поздно эта «великая» любовь завершается разочарованием, которое закономерно уже только потому, что мы чрезмерно идеализируем возлюбленного. Испытывая счастье «цветущей влюбленности», человек рисует в своем воображении красочный и прекрасный образ, увеличивая пропасть между мечтой и реальностью, хотя сам он этого долго не замечает. И только проанализировав реальное поведение возлюбленного, которое не соответствует нашему идеальному о нем представлению, мы медленно начинаем спускаться с небес на землю, испытывая болезненную опустошенность, обиду, разочарование и печаль. Таким романтическим мечтам, иллюзиям и псевдолюбви целиком посвящена книга Стена И. Катца и Эммы Э. Лин «На седьмом небе разреженный воздух».

          Идеализация возлюбленного тесно связана с детской идеализацией родителей, когда отец и мать представляются ребенку недостижимыми, совершенными, восхитительными существами. Процесс, обратный идеализации, разочарование, достигает особенно значительных масштабов, когда любимая мать не отвечает ребенку взаимностью. Всякому из нас знакомо чувство отвергнутой любви и связанная с этим боль разлуки, печаль, одиночество. Однако если нам удастся сохранить об этой любви только добрые воспоминания, то данный опыт обогатит нас. Если же оно пробуждает в нас дремавшие до того чувства, то выигрыш от данного происшествия несравненно больше, чем ощущение конкретной утраты.

          Однако даже если отношения продолжаются, разочарование неизбежно. Влюбленность превращается в любовь, которая ни в коем случае не лишена страстности. Для этого превращения существуют две базовые предпосылки: во-первых, не следует бояться ответственности, во-вторых, потеря определенной свободы и своеволия не должна превышать выгоды от партнерства.

          Что необходимо преодолеть, чтобы не страшиться любви?1. Ответ таков: необходимо хотя бы в какой-то мере преодолеть младенческую травматизацию, чтобы она не могла бессознательно преследовать индивида со всеми вытекающими из такого преследования последствиями для нынешних отношений. В первую очередь речь идет о непреодоленных конфликтах доэдиповой фазы, берущих начало в отношениях матери и ребенка. Сепарация, или отделение, от матери может оказаться непреодоленной утратой, которая будет препятствовать индивидуации в контексте автономного существования и самостоятельности. Вместо этого может сохраниться зависимость от других людей, при отсутствии которых индивид чувствует себя несчастным и требует, чтобы эти люди находились всегда подле него. Это находит свое наиболее яркое выражение в популярных песнях. Во вторую очередь речь идет о типичных эдиповых конфликтах, стереотипные реакции которых индивид фиксирует и бессознательно воспроизводит в процессе навязчивого повторения (Freud, 1920), перенося на плоскость треугольника отношений, даже при условии, что сам индивид страдает от этого и на сознательном уровне желал бы освободиться от подобных стереотипов.

          2. Сексуальность и физиологические аспекты в целом должны быть интегрированы в любовь. Разумеется, существует сексуальность без любви, точно так же, как любовь без сексуальности. Однако я веду речь преимущественно о любви, которая первоначально возникает как результат растущего доверия и вторично включает в себя сексуальность в качестве «премиального наслаждения» (Freud, 1925), которое приносит равное удовольствие обоим индивидам, отвечая их пожеланиям. Для этого следует в рамках последовательного анализа не только повторить дурной опыт, приобретенный в ранних отношениях с матерью, в форме скрытого стереотипа отношений, но осознать и переработать его; тогда он будет не в силах разрушить любовь. Непережитые чувства, связанные с отсутствием положительного опыта, можно восполнить задним числом, например, в рамках так называемого моратория (Erikson, 1970) юности, когда человек с азартом пробует, экспериментирует и учится всему тому, что ускользнуло от него в детстве по вине семьи, однако при этом избегает серьезной ответственности, ложащейся в таком случае на плечи взрослого человека.

          Предпосылками страстной любви являются:

          1. Отчасти сложившиеся отношения матери и ребенка вкупе с последующим положительным опытом «первой» любви к матери.

          2. В достаточной мере преодоленные эдиповы конфликты вкупе с последующим положительным опытом «второй» любви к отцу в рамках трегольника отношений: ребенок, мать и отец.

          3. Удачная интеграция сексуальности и физиологических аспектов в сферу чувств.

          4. Более или менее сбалансированное супер-эго, которое не подавляет индивида завышенным идеалом и строгими нормами, не преследует и не наказывает, а, доступно для критики, допускает замену предрассудков на собственное мнение, осознание и исключение проекций.

          5. Относительно четкая мужская или женская половая идентичность.

          Искусность в любви в позитивном смысле зависит от способности любить талантливо, которая возникает из опыта, подобно «искусству любви». К этому относятся не только так называемая базовая способность на контакт, умение добиваться определенных отношений, но и готовность построить нежные отношения так, чтобы оба участника длительное время оставались друг для друга равно интересными, что связано со способностью к межличностным отношениям; не следует забывать и о «способности к агрессии» (Alexander Mitscherlich, 1956, 1958), которая в настоящее время определяется как агрессивность, сопутствующая активному соблазнению, агрессивность, «стоящая на службе у любви», а не перверсии.

          Кроме того, следует упомянуть сексуальность и относящиеся к ней аффективные элементы, которые являются составной частью здорового отношения к своему и чужому телу, в результате чего подобный контакт не оскорбляет, а приносит радость, доставляет удовольствие и обогащает двух любящих. Таким образом, любовь – это «страстный диалог», который ведется всеми доступными любящим средствами. Это включает в себя и постоянное желание совершенствовать отношения, рискуя остаться непонятым или разочароваться. Кто не рискует, тот не выигрывает.

          Помехи в любвиВозникает вопрос: какие чувства способны чинить помехи любви? Прежде всего следует назвать болезненные чувства дефицита, собственного несовершенства, неполноценности, беспомощности и бессилия. Перечисленные чувства вызывают сильный стыд, следовательно, могут травмировать чувство собственного достоинства, и поэтому с легкостью вытесняются. Данные чувства берут начало в самой первой любви индивида, т. е. в той любви, которую вызвал у него самый первый участник отношений. Для мужчины и для женщины таким человеком является мать. Мы пассивно желаем, чтобы мать нас любила. Первая любовь начинается прекрасно, но кончается несчастливо. Даже при условии, что мать действительно любит своего ребенка, она просто не в состоянии любить его столь сильно, сколь желает того ее ненасытное дитя.

          В этом таится первопричина тесной взаимосвязи между любовью и смертью, неразрешимой дилеммы между счастьем утоленной страсти и его трагическим исходом. Несчастный конец в какой-то степени запрограммирован глубоким впечатлением от первого неудачного опыта.

          Проводя аналогию с компьютером, можно сказать, что если данная программа будет снова запущена под воздействием первой юношеской любви или любви, возникшей во взрослом возрасте, которая, как правило, оказывается любовью второй, то поведение индивида будет в значительной мере определяться прежним стереотипом, хранящимся в бессознательном.

          Однако первая активная любовь в жизни индивида немногим отличается от любви пассивной; кончается она тоже разочарованием. В детском возрасте человек зачастую любит заботящихся о нем людей активно, сближается с ними, обращается к ним, наивно желает доставить им удовольствие, чем-нибудь порадовать. Когда речь идет о маленьком мальчике, то большую долю в его нежности занимают совершенно мужские чувства, а точнее, вполне сексуальное желание обольстить мать, приобрести в ее лице подругу и соратницу, осчастливить ее. Эта первая любовь окрашивается разнообразными фантазиями и переполняет мальчика, однако заканчивается она непременно несчастьем. Обожаемая мать не может ответить взаимностью на чувства сына, и тем самым отталкивает его от себя.

          Маленькая девочка тоже не ограничивается пассивным желанием быть любимой, она, подобно мальчику, хочет обольстить свою мать, призывая последнюю любить ее так же сильно, как любит она сама. Кристиана Оливир полагает, что мать не в состоянии «вожделеть» свою дочь, поскольку она сама когда-то была маленькой девочкой, тогда как мальчика, будучи женщиной, она «вожделеть» могла бы. Тем не менее, по личному аналитическому опыту мне известно, мать гораздо теснее сближается с дочерью, чем с сыном, поскольку ребенок одного с ней пола вызывает у матери большее доверие.

          «Эдипову» стадию развития, продолжающуюся от трехлетнего до пятилетнего возраста девочке переносить гораздо легче. На этой стадии ее новая любовь к отцу – гетеросексуальная в отличие от прежней любви, носившей гомосексуальный характер. Для нее пришло время познать, что значит любить мужчину и быть им любимой, а это включает в себя в первую очередь трепетность, уважение, тактичность. Девочка ожидает по большей части приятных и многообразных нежных отношений, охотно идентифицирует себя с отцом, хочет походить на него, обогащая тем самым свою формирующуюся личность, что дает ей определенные преимущества в грядущей любви к мужчине.

          Развитие мальчика происходит иначе. Если мальчик любит отца подобно тому, как прежде он любил мать, и желает, чтобы отец тоже отвечал ему взаимностью, то он испытывает чувства гомосексуальные. Однополая сущность данной любви, обусловленная биологическими факторами, непременно осложняет ее течение, поскольку бытует распространенное предубеждение против такого рода чувств. В связи с этим отец и сын всеми возможными способами избегают проявлений нежности, что сопровождается болезненным чувством неразделенной любви. Поэтому многие мальчики предпочитают фиксировать свое развитие на стадии первой любви к матери и впоследствии, уже повзрослев, бессознательно стремятся обрести в любимой женщине заботливую мать.

          Неудача в первой и второй любви при всех половых различиях в том и другом случае связана с равноценной первичной травмой, в свете которой мать начинает казаться существом всемогущим, а сам ребенок – чем-то вроде придатка к этому существу. Очевидно, детское разочарование способно в дальнейшем ощутимо навредить любви. Однако если данный механизм будет нами осознан, то мы сможем избежать многих страданий. Именно в этом контексте следует интерпретировать противоречия, возникающие между любовью и здравым смыслом, о которых толкуют с античных времен по сию пору; драматизм, неизбежно сопровождающий любовь, является ее непременным функциональным элементом, порожденным разочарованием, пережитым в детстве.

          Степень такого разочарования не одинакова в каждом конкретном случае. Однако драматический исход детской любви каждого индивида закономерен и неизбежен для всех. Если человеку посчастливится утешиться в своем разочаровании, он сможет избежать «неопределенности и ранних страданий». Этому способствует понимание того, что, помимо родителей, существуют и другие объекты для обольщения, другие люди, которые тоже нас любят. Если в период страданий мы ощутим их участие, то рана постепенно затянется. В противном случае возникнут перверсии. Например, женщины бывают склонны «слишком сильно любить» (Norwood), а мужчины желают одного: чтобы «их любили» (Wieck). Кроме того, наблюдаются перверсивное поведение как «позитивное» проявление невроза: алкоголизм, наркомания, служащие заменителем потерянной любви, а также делинквентное поведение, позволяющее силой добыть столь необходимую любовь; в случае изнасилования это проявляется со всей определенностью, а в случае кражи материальных ценностей или денег – в сублимированной форме.

          Менее патологичной и, следовательно, более нормальной представляется в этой связи нарцистическая компенсация – занятия искусством, литературой и музыкой, хотя это и чревато утратой непосредственного общения с людьми. Отдав предпочтение картине, книге или музыке, мы избегаем контакта с окружающими и уже ничем не рискуем: нас не бросят, нас не разочаруют, мы держим ситуацию под контролем.

          Куттер П. Сексуальность и любовь(СНОСКА: Куттер П. Любовь, ненависть, зависть, ревность. Психоанализ страстей. – СПб.: Б.С.К., 1998. – С. 47-69.)

          Венера – древнеримская богиня весны, садов и любви и ее древнегреческий двойник, Афродита, дочь Зевса, а также Диана – богиня чувственной любви и красоты, и Эрос, сын Ареса и Афродиты, крылатый мальчик, который ранит людей стрелами в сердце, пробуждающими любовь между мужчиной и женщиной, – все эти образы символизируют разнообразные аспекты половой любви, отражая значение красоты, сексуального наслаждения и страсти.

          В случае, если взаимная чувственность, страсть и любовь сливаются в единое переживание, следует вести речь о синтезе чувств, персонифицированных Венерой, Афродитой и Эросом, о синтезе, который невозможно описать, а можно лишь ощущать. Упоение и возбуждение, характерные для такого состояния, обусловлены привлекательностью возлюбленного. Подобным же образом стимулируют чувственность фантазии. Потребность в реализации любви влечет нас к возлюбленному и заставляет желать взаимности. «Только она к нему потянулась, как он потупил взор и ничего уже более не видел», – так описывает Гете удачное соблазнение «холодного как лед» рыбака русалкой.

          Любовь оказывается сладострастной, если приводит к возбуждению половых органов и вызывает стремление достигнуть удовлетворения в слиянии гениталий, обусловленном анатомическим строением последних. Поэтому в книге Эриха Фромма «Искусство любви» речь идет прежде всего о любви половой. Ранний опыт в этой области следует воспринимать положительно, поскольку он позволяет познать сущность половой любви. Современные средства контрацепции позволили молодым людям достаточно свободно проявлять свою чувственность, не испытывая столь губительного для половой любви страха перед беременностью. Необходимо уточнить: речь идет не об обучении сексуальной технике, а о возможности поупражняться в чувствах, ощутить, что такое самоотдача, сосуществование, взаимное наслаждение, забота и ответственность.

          Разумеется, половая любовь включает в себя и слияние гениталий. Здоровая женщина испытывает в данном случае естественное чувственное наслаждение. Так называемая эмансипированная женщина, для которой проникновение пениса во влагалище является своего рода «экспансией» и невыносимым унижением, вряд ли по-настоящему свободна в своей женской сексуальности. Очевидно, подобные женщины не могут смириться с какой бы то ни было зависимостью от мужчин и защищаются, принижая значение последних. Точно так же поступают некоторые мужчины. Однако и мужчины, и женщины нуждаются друг в друге, хотя эта взаимная зависимость весьма уязвима.

          Женщины не всегда безосновательно боятся мужчин, ведь определенные мужчины способны использовать женщин, применять грубое насилие, лишь бы ] добиться удовлетворения. Подобное поведение свидетельствует о том, что способность индивида на чувственное наслаждение и оргазм не обуславливает способность любить, испытывать человеческие чувства. Иными словами, половая потенция и оргазм – это еще не гарантия способности любить. Чувственное удовольствие нуждается в страстных взаимоотношениях, наполненных мощным и длительным чувством, включающим в себя телесные ощущения. Речь идет о здоровом, психосоматическом феномене, в рамках которого объединяются телесные и душевные переживания, ориентированные равным образом на себя и партнера. Способность на комплексное переживание такого масштаба требует длительного развития и также весьма уязвимо. Не случайно многие люди в последнее время страдают сексуальными расстройствами. Нарушения потенции и неспособность достигать оргазма являются в данном случае лишь наиболее явными проявлениями многообразных расстройств, требующих психотерапевтического вмешательства, будь то лечение или профилактика.

          Страх мужчин перед женщинами тоже имеет свои основания. Нередко в отношениях с женщиной мужчина оказывается жертвой ее ненависти и мести, первоначально относившихся к отцу. В процессе психоанализа всегда можно уточнить, обоснован ли страх мужчины или является продуктом его фантазии.

          Гораздо чаще, чем непосредственные нарушения потенции и отсутствие оргазма у мужчины и женщины, выявляется неспособность поддерживать страстные сексуальные отношения, иными словами, «эмоциональная импотенция». Косвенные намеки на это обнаруживаются даже в языке; существуют такие выражения, как «спать вместе», «разделять ложе» и т. д., указывающие на машинальность полового акта, которому отводится роль примитивного рефлекса. Возбуждение половых органов происходит словно в пустоте, поскольку оно не связано с душевным переживанием. Половой акт совершается партнерами бесстрастно.

          Порой возникает впечатление, что мужчины чрезвычайно склонны к чувственной любви, поскольку легко возбудимы. Однако совмещение чувственного возбуждения и душевного переживания представляет для мужчин определенные сложности.

          Возникает также впечатление, что женщины чаще, чем мужчины, бывают способны на сильные чувства, и эта способность не дана им от природы, а является следствием воспитания, принципы которого согласуются с общественными устоями. Женщина может любить страстно, но это не означает, что параллельно с этим она испытывает половую любовь в генитальном смысле. Даже сейчас женщины реже мужчин приобретают предварительный опыт подобных переживаний путем самоудовлетворения. Следовательно, для женщин представляет определенные сложности процесс интеграции чувственных элементов сексуальности в наличное страстное переживание. Согласно Мастерсу и Джонсону, у женщин наиболее чувствительной в сексуальном отношении является внешняя часть гениталий, к которой относятся такие зоны возбуждения, как клитор, половые губы и вход во влагалище. Именно эти зоны женщина воспринимает негативно по вине неправильного воспитания в детстве и в связи с неприятными ощущениями, возникающими в менструальные периоды в подростковом возрасте; в результате чувственность такого рода остается невостребованной, исключенной из сферы переживаний, несмотря на то, что эрогенные зоны несомненно являются важным фактором половой любви. Эту частную чувственность следует интегрировать в чувственность общую. В данном случае подспорьем для женщины может стать самостоятельное изучение строения собственных гениталий, что позволит ей в психологическом контексте противопоставить себя мужчине, основываясь на том, что в глубине ее тела сокрыта обширная и сложная система половых органов.

          Не затрагивая часто обсуждаемый вопрос о клиторальном и вагинальном оргазме, замечу только, что оргазм – это общее переживание и как таковое оно не может быть сведено к функциональным особенностям определенных органов. Кроме того, необходимо отметить некоторые важные различия между мужчинами и женщинами:

          Мужчина относится к своим гениталиям естественно. Он изучил их благодаря онанизму и знает, как они функционируют. Гораздо чаще он не ведает, что данными генитальными функциями явление не исчерпывается. Вожделение, утоляемое в одиночку, – жалкое удовольствие, лишенное чувств, обольщения и страсти. Половой акт, совершаемый подобно занятиям мастурбацией, не приносит наслаждения ни мужчине-, ни женщине. Многие мужчины страдают от расстройств, связанных с неспособностью чувствовать, любить, духовно сближаться с партнершей, выражать свою нежность словами, испытывать к женщине эмпатию и идентифицировать себя с ней.

          Причиной таких расстройств бывает, как правило, недостаточное доверие к женщине. В контексте чувственной, половой любви это означает недоверие к женским гениталиям. Мужчина бессознательно воспринимает женские гениталии как гидру, стремящуюся его проглотить. Подобные страхи могут быть преодолены, если партнерша своим нежным отношением докажет мужчине, что ей можно доверять. Однако предпосылкой для этого является отказ от желания злоупотреблять женщиной ради подтверждения своих сексуальных способностей. Зачастую мужчина проецирует на женщину собственные импульсы, полагая в дальнейшем, что они исходят от нее.

          Женщина, как правило, очень рано учится принимать во внимание прежде всего потребности окружающих и пренебрегать собственными желаниями. Отношения для нее превыше всего. Больше всего женщина боится оказаться брошенной любимым человеком и предоставленной самой себе. Нередко женщина недооценивает себя, поскольку не испытывает уверенности в собственной половой идентичности подобно своей матери, с которой не желает идентифицировать себя сознательно именно по этой причине, но, не имея другого выбора, вынуждена идентифицировать себя с ней бессознательно, поэтому вышеупомянутая перспектива может стоить женщине последнего сохранившегося самоуважения.

          Неуверенность в себе обуславливает значительную зависимость женщины от окружающих. Женщина может преодолеть данную неуверенность только в том случае, если воспитает в себе человеческое и женское достоинство, достигнет уверенности в собственной половой идентичности. Это подразумевает позитивное отношение к собственному полу, к его физиологическим и сексуальным особенностям. Женщина может изучать и рассматривать свои гениталии, узнавая, насколько велика и сложна система ее внутренних половых органов, и осознавая, насколько данные органы неотделимы от ее тела. Многие мои пациентки, проходившие курс психоанализа, создавали для обозначения своих половых органов образные выражения, заменявшие соответствующие медицинские термины, например, цветок лотоса, ларец с сокровищами, пульсирующая жизнь.

          Для того чтобы возникло позитивное отношение к сексуальности, требуется снисходительное и терпеливое поощрение, вернее, нежность. Важное значение в данном случае приобретает не только внутренний настрой, но и поведение. Аристотель говорил: «Без труда нет наслаждения», а известный психоаналитик Михаэль Балинт подчеркивал необходимость непрекращающегося процесса обольщения, который требует неслыханного напряжения сил и в мягкой форме продолжается до тех пор, пока существуют подобные отношения».

          Здесь отчетливо проявляются активные аспекты половой любви. Английское выражение «to fall in love», «бросаться в любовь», напротив, акцентирует ее пассивный характер. Пассивная готовность предаваться половой любви, целиком полагаясь на обстоятельства, – черта весьма знаменательная; о ней стоит поговорить отдельно. Предпосылками к подобной решимости служат уверенность в себе и в своей любви к другому человеку, а также доверие к своему возлюбленному и уверенность в его любви. Броситься в любовь с головой человек может лишь тогда, когда выполнено и первое, и второе условие.

          Однако данный поступок чреват регрессией, возвращением к системе переживаний, характерных для детства, что прежде всего проявляется в акте самоотдачи, в процессе которого открываются границы эго, иными словами, размывается самоощущение индивида и происходит «хаотичное» слияние. Это напоминает, быть может, состояние плода в материнской утробе и устраняет драматическое ощущение разъединенности. «Самоотдача» во время полового акта сравнима с потерей собственного «я», с предчувствием смерти. Не случайно французы называют это состояние «la petite mort», «смерть в миниатюре».

          Мы получаем только тогда, когда отдаем. «Поступок одного продиктован поступком другого», – говорил Гегель, известный философ-идеалист, занимавшийся систематизацией духа и проявивший незаурядную проницательность в вопросе особых взаимоотношений между влюбленными. В своей работе «Основные положения философии права», которая была впервые опубликована в 1821 году в Берлине, Гегель, в частности, писал: « Первым моментом любви следует считать мое нежелание оставаться независимой личностью и ощущение того, что если я таковой останусь, то буду чувствовать себя обделенным и неполноценным. Вторым следует считать тот момент, когда я влюбляюсь в другую личность, находя в ней ровно столько же, сколько она получает от меня. Поэтому любовь – это чудовищное противоречие, не подвластное рассудку, в котором самая сложная проблема – отрицание чувства собственного достоинства, воспринимаемое как самоутверждение. Таким образом, любовь одновременно производит противоречие и устраняет его». В передаче Гегеля диалогическая природа данного типа отношений между двумя любящими выглядит неподражаемо. Если же дополнить подобные отношения страстью, можно вести речь о «чувственном диалоге».

          Данное определение прекрасно передает сущность любви: прилагательное «чувственный» указывает на ее чувственность, страстность, приставка «dia» – на взаимодополняющую основу отношений между двумя людьми и слог «log» – на духовность.

          Сказанное не означает, что страсть подвергается торможению или сублимации, преобразуясь в исключительно душевную деятельность, поскольку это было бы равносильно усечению трехмерной любви, иными словами, любви неразделенной. Духовность в данном случае следует понимать не как «антагонизм души», а как осознание. Именно таким путем индивид осознает собственную страсть, превращает ее в достояние эго и, черпая энергию из резервуара полового влечения, развивается в процессе диалога с партнером.

          Речь идет не о том, чтобы ид заняло место эго, а о необходимости подпитывать эго из источника ид. Только в этом случае мы сможем любить по-настоящему. Трехмерная любовь – это одновременное сосуществование чувственного диалога, отношений, в рамках которых происходит бурный процесс осознания, и, наконец, самого осознания, проистекающего из страсти и включенного в данные отношения.

          Куттер П. Зависть и ревность – два способа быть несчастным(СНОСКА: Куттер П. Любовь, ненависть, зависть, ревность. Психоанализ страстей. – СПб.: Б.С.К., 1998. – С. 70-89.)

          ЗавистьЗависть, так же, как и ревность, можно отнести к страстям, поскольку она обуславливает ревностное стремление к тому, что причиняет страдания и тем самым приводит к несчастью. Зависть – следствие чувства собственной неполноценности. Нередко говорят о «зависти неимущих», полагая, что неимущие завидуют богатству имущих. Зависть направлена на то, чего индивид лишен. Однако причиной для зависти служит не только имущество, но и такие человеческие качества, как красота, здоровье, интеллигентность.

          В отличие от ревности, непременно вовлекающей в свою орбиту трех участников, первый из которых – ревнующий, второй – тот, кого ревнуют, и третий – тот, к кому ревнуют, – зависть предполагает наличие двух индивидов, один из которых завидует другому, обладающему тем, что по разным причинам первому недоступно. Человек не может обладать всеми положительными качествами и материальными ценностями, поэтому всегда существует тот, кто имеет больше или располагает чем-то иным. В связи с этим жадность неискоренима и вездесуща.

          Гельмут Шок, социолог из Майнца, аргументируя свои выводы подобным же образом, именует зависть «базовой антропологической категорией». По его мнению, зависть «более универсальна, чем принято полагать», и, для того чтобы определить ее наличие, зачастую требуется «демаскировка», призванная разоблачить искусно замаскированную зависть. Нередко зависть оказывается столь продолжительной и интенсивной, а ее влияние на индивида столь привораживающим, что невольно напрашивается сравнение зависти со страстью, разумеется, не имеющей ничего общего с любовью, но родственной деструктивным страстям, например, ненависти.

          Вышесказанное иллюстрируют примеры из жизни. Бездетная женщина завидует женщине, у которой есть дети. Однако сама она бессознательно боится рожать ребенка. Осознает же она лишь собственную зависть. Мужчина не находит себе места от зависти, наблюдая за тем, как его коллеги успешно делают себе карьеру, в то время как его попытки упрочить свое положение в фирме постоянно терпят крах. Другому человеку не дает покоя зависть к братьям и сестрам, живущим в недостижимом для него достатке.

          Данные примеры помогают выяснить, какие феномены играют важную роль в становлении зависти. Объект зависти располагает чем-то, что высоко ценится завистником. В первом случае – это дети, во втором – карьера, в третьем – материальные блага.

          Сам завистник чувствует, что он не способен достигнуть именно этого: женщина боится рожать ребенка, мужчина плохо ладит со своим начальником, другой господин не в силах в должной мере себя обеспечить.

          Для зависти характерна полярность в обладании ценностями, когда один полюс представляет неимущий завистник, а другой – имущий индивид, вызывающий зависть. Полюса эти связаны друг с другом. Как правило, человек, которому завидуют, не подозревает о зависти, поскольку внешне она безмолвствует, тогда как внутри всегда на взводе. Завистник может поддерживать длительные партнерские отношения с тем, кому он завидует. Он сравнивает себя со своим визави, убеждается в его материальном, физическом и интеллектуальном превосходстве. Загипнотизированный совершенством своего партнера, завистник внезапно ощущает болезненное чувство. «Ведь получается, что я хуже его», – говорит он себе.

          Таким образом, зависть заявляет о себе при появлении подходящего объекта, выступающего в роли внешнего возбудителя, требующего разрядки. Однако чувство зависти гнездится в душе завистника, которого преследуют самоистязательные и саморазрушительные фантазии. Он угрюм, он страдает под бременем тяжких размышлений. Зависть отравляет его, подтачивает его изнутри, паразитируя на душе, словно червь. Такова психическая ипостась зависти.

          Зависть – это алчность, съедающая человека изнутри. Если зависть характеризуется хроническим течением и у страдающего от нее человека появляется надежда изменить в обозримом будущем свое положение, то зависть превращается в ressentiment (самоограничение), в то, что Фридрих Ницше именовал «экзистентной завистью» (нем. «Leben-sneid»). Человек, обуреваемый подобной страстью, ненавидит силу, удачу, счастье, здоровье, естественность, которых у него нет, поэтому удовлетворения своих потребностей в положительных эмоциях он достигает за счет равнодушия, цинизма, насмешек, позволяющих ему избегать травматизации, связанной с ощущением дефицита и неполноценности своего существования.

          Однако принижая значение того, чем обладает посторонний, индивид принижает одновременно и себя самого. Я припоминаю в этой связи одного своего пациента, который был изможден от зависти. Дни и ночи напролет он мечтал о том, что достигнет однажды такого же положения, как те, кому он завидовал, и однажды ему приснилось, что эти люди проникли к нему в дом, вели себя высокомерно и по-хулигански. Зависть разлагала и отравляла его физически. Он ощущал, как по его жилам разливается яд и представлял себе, что тело его разлагается, превращаясь в желтый бульон с острыми бритвами. «Экзистентная зависть» соответствует всем критериям страсти. Поэтому ее можно назвать страстной завистью, в отличие от зависти обычной.

          Зависть может выродиться в самобичевание. Если самобичевание приносит наслаждение, то зависть дополняется мазохистскими компонентами и приближается к перверсии. Интенсивное самобичевание может вызывать физические симптомы. Человек «бледнеет от зависти», поскольку сжимаются кровеносные сосуды и повышается кровяное давление; человек «желтеет от зависти», поскольку кровь насыщается желчью.

          Кроме того, зависть может принимать форму ярко выраженной и направленной вовне ненависти. Завистник втайне пытается навредить тому, кому он завидует. Зачастую завистник не ограничивается одним человеком; он изводит открытыми упреками и язвительными замечаниями тех, кто попадается ему под горячую руку. Нередко под горячую руку попадает супруг, дети, которые вынуждены выслушивать постоянные, скептические замечания и терпеть вспышки раздражения недовольных собой завистников, жертвующих близкими. Они оскорбляют, используют и компрометируют своих партнеров, детей, друзей, клевещут на них. Плетя коварные интриги, завистники стремятся компенсировать свои страдания. В данном случае зависть принимает форму причинения вреда окружающим. Шекспировский Отелло пал жертвой завистника Яго, горячо ненавидящего, но действующего с холодным расчетом. Этот эгоист завидует положению и деньгам Отелло, а также его счастью с Дездемоной. Поэтому Яго стремится вселить в душу Отелло ревнивые сомнения, находя отдушину и садистское удовлетворение в зрелище падения своего соперника. В этом отчетливо проявляется сходство зависти и перверсии, в данном случае садизма. Зависть может провоцировать криминальное поведение. Бессмысленное разрушение чужой собственности оказывается зачастую результатом вспышки страстной зависти. Поэтому молодые люди хулиганят, бьют стекла у припаркованных автомобилей, ломают уличные телефонные аппараты. Люди говорят в таких случаях: «Они бесчинствовали, как вандалы».

          Когда зависть оборачивается самобичеванием, ее действие направлено вовнутрь; если же зависть выражается в форме причинения вреда окружающим, то она свирепствует извне. В любом случае болезненное ощущение превосходства окружающих над собственной личностью является неприметной психологической причиной бросающихся в глаза симптомов самобичевания и причинения вреда окружающим. Завистник не способен любить и ценить самого себя. Столкнувшись с недоброжелательностью в детстве или в юности, он автоматически проникается неприязнью ко всему, что радует других людей. Завистник – человек несчастный, достойный сожаления, страдающий от сомнений, от навязчивых мыслей, от отсутствия здорового чувства собственного достоинства.

          В рамках психоанализа существует понятие нарцистического расстройства личности. Главной особенностью подобных расстройств является расстройство эго», дефицит стабильной и способной на интеграцию – структуры эго. Когда индивид не испытывает чувства собственного достоинства, окружающие предстают перед ним в необыкновенно привлекательном свете. Тогда оживленная болтовня посторонних людей напоминает о собственной «интеллектуальной бесцветности». Подобные обесценивающие чувства столь невыносимы, что внезапная вспышка раздражения или самобичевание кажутся человеку меньшим злом.

          Рассмотрим попристальнее две особые формы зависти, осложняющие нашу жизнь.

          Прежде всего следует упомянуть половую зависть, зависть, возникающую между полами. Широко известное фрейдовское понятие зависти к пенису, то есть зависти, которую испытывает девочка к мальчику, или в метафорическом смысле, – женщина к мужчине, роль которого в современном обществе, несмотря на все усилия феминисток, остается неизмеримо значительнее женской, – зачастую воспринимается неверно. Нам не составляет труда понимать зависть к пенису как выражение своего рода социальной зависти. Но мы наталкиваемся на трудности всякий раз, когда пытаемся объяснить, что же такое на самом деле зависть к пенису. В настоящее время почти не осталось представителей психоаналитического лагеря, склонных трактовать подобную зависть как «маленькое отличие» с большими последствиями. Тем не менее в психоаналитической практике встречается достаточно пациенток, для которых имеет важное значение зависть к мужским гениталиям. И это неудивительно, коль скоро пенис – зримый орган, а женские гениталии не бросаются в глаза. Женщина может завидовать мужчине еще и потому, что, в отличие от нее, мужчину, в силу естественных причин, нельзя принудить к половому акту, если он не возбужден. В связи с этим мужчина защищен от изнасилования, между тем, женщина, даже не испытывающая полового возбуждения, рискует быть изнасилованной в любую минуту. Именно поэтому Фрейд писал, что анатомическое строение человека – это «судьба» и анатомическое различие между мужчиной и женщиной никак нельзя считать «маленьким».

          Чем более склонна женщина ощущать собственную неполноценность и несовершенство, тем значительнее ее зависть к мужчине. Поэтому подобная зависть также возникает как следствие дефицита, в данном случае дефицита в генитальной сфере. Если же женщина, напротив, уверенно чувствует себя в женской роли и гордится собой, то у нее нет оснований в чем-либо завидовать мужчине.

          Менее известен тот факт, что мужчины тоже завидуют женщинам, поскольку последние способны зачать, выносить, родить и кормить грудью ребенка. У примитивных народов сохраняется ритуальный обычай мужских родов. Когда женщина рожает, ее муж лежит в постели и за ним также ухаживают. Европеец особенно завидует женскому бюсту; не случайно обнаженная грудь является излюбленным предметом изображения во многих иллюстрированных журналах.

          Зависть к братьям и сестрам – явление широко распространенное. Младшие завидуют превосходству старших, а те, в свою очередь, завидуют младшим, потому что родители относятся к ним с большим трепетом. Кто из родителей не знает случаев, когда один ребенок с гневом ломает игрушку другого, только потому, что у него такой нет. Ребенок размышляет приблизительно следующим образом: если у меня такой игрушки нет, то не бывать ей и у другого. Наблюдая за детьми, можно без особого труда заметить связь между их поведением и завистью, тщательно скрываемую взрослыми.

          Широко распространена также возрастная зависть, зависть, которую испытывают дети и родители. Родители завидуют молодости, здоровью, беспечности, свободе детей и, не в последнюю очередь, их сексуальной раскрепощенности. Дети завидуют тем преимуществам, которые предоставляет родителям их возраст, а также общественному положению, знаниям, размеренности половой жизни родителей. Психоанализ свидетельствует о том, что зависть, которую испытывает младенец к материнской груди, к этому неисчерпаемому источнику, к этой молочной реке с кисельными берегами, отзывается во взрослом возрасте. Известный психоаналитик Мелани Клейн, умершая в 1960 году в Лондоне, впервые заговорила о деструктивном влиянии младенческой зависти, которое выявляется в процессе психоаналитического лечения детей; в настоящее время это общепризнанный факт. Кроме того, подобная зависть заявляет о себе и в процессе психоаналитической терапии взрослых людей.

          Зависть имеет вредные последствия для развития ребенка. В связи с тем что объект зависти подвергается воображаемому уничижению и уничтожению, он перестает приносить пользу ребенку, которого мучает стыд и раскаяние за гипотетический проступок. Ребенка пугает перспектива наказания и ввергает в отчаяние сознание того, что он покушается на то, в чем более всего нуждается. Во многих неудачах и промахах повинна зависть. Речь идет о людях, которые «не могут добиться успеха» (Freud, 1915). Индивиду нелегко смириться с мыслью о том, что у другого человека есть то, чего не хватает ему. Если индивид будет свысока посматривать на собственность человека, которому он завидует, то, очевидно, его чувство собственного достоинства возродится, однако вместе с тем он потеряет последнюю надежду на помощь.

          Не следует также забывать о социальной ипостаси зависти. Зависть произрастает еще и на почве реальной социальной несправедливости. Как избежать зависти ребенку из малообеспеченной семьи, который видит, насколько велика разница между его ограниченными возможностями и перспективами, открывающимися перед другими детьми? Может ли безработный юноша смотреть без зависти на отпрысков солидной буржуазной семьи, посещающих гимназию? Возможно ли, чтобы рабочие и ремесленники не завидовали учащимся институтов и университетов, которые просыпаются, когда им угодно, располагают досугом для чтения, для размышления, пользуются случаем, чтобы поучаствовать в дискуссии и заявить о своей политической позиции?

          Полагать, что зависть, продиктованную социальной несправедливостью, можно интерпретировать исключительно с психологической точки зрения, значит умышленно ограничивать себя рамками одного метода исследования. Стремясь дать зависти исчерпывающее психоаналитическое толкование, исследователи допускают ошибку. В данном случае более ощутимую пользу способны принести политические мероприятия, направленные на то, чтобы предоставить всем гражданам более или менее равные шансы. Для этого сделано уже немало и в сфере образования, и в сфере здравоохранения. Однако многое сделать еще предстоит.

          Тем не менее не стоит поддаваться иллюзии и верить в то, что различия между людьми могут исчезнуть. Ведь различия между полами, между родителями и детьми, между братьями и сестрами вполне естественны и неизбежны. Устранить их не под силу никакой политической системе, поскольку они возникают вместе с человеком, как и его физические данные. Остается лешь поступать следующим образом: не преувеличивать значение такого рода различий в процессе воспитания ребенка. Кроме того, следует компенсировать различия между имущими и неимущими с помощью социальных пособий, а также налоговых льгот, в распределении которых необходимо отдавать предпочтение многодетным семьям перед бездетными и женатым людям перед холостыми. Таким образом мы сделаем все возможное для того, чтобы предотвратить возникновение зависти.

          Помимо этого, можно попытаться превратить зависть в здоровую конкуренцию. Вместо того чтобы зариться на чужую собственность и расходовать все силы на зависть, мы могли бы, следуя мысли Гете, постараться самостоятельно получить то, чем желаем владеть. Необходимо критически анализировать сложившуюся ситуацию всякий раз, когда возникает соблазн недооценивать собственные и переоценивать чужие возможности. Завистнику следовало бы обратить внимание на собственные преимущества, которые он не замечает, зачарованный совершенствами человека, вызывающего его зависть. Так, женщина, завидующая превосходству мужчин и их лидирующему положению в обществе, может произвести «переоценку ценностей» и открыть для себя преимущества, которые таит в себе ее невостребованная женственность.

          Разумеется, различия между людьми от этого не исчезнут. Поэтому идея общества, свободного от зависти, – это утопия. Однако родители способны воспитать у своих детей чувство собственного достоинства. Несмотря ни на что, мы должны постараться не показывать детям пример преувеличенного карьеризма, основанного на зависти. Это лучший способ ее предотвращения. Несомненно, успех предприятия зависит также от более или менее стабильных условий существования семьи. Однако заботиться об этом – задача государства. Что же касается уверенности в собственных силах, то это личная задача каждого из нас.

          В том случае, если два данных условия соблюдены, индивид получает возможность без зависти оценивать достоинства другого человека. Он может сказать себе: если у меня и нет того, чем обладает этот человек, то у меня есть то, чего нет у него. Половая зависть не играет значительной роли для человека, уверенного в собственной половой идентичности. Коль скоро индивид ценит себя, пропадает почва для экзистентной зависти. Если человек осознает, что он из себя представляет, он спокойно относится к своеобразию постороннего, не испытывая желания стать таким же.

          Зависть – это чувство, которое можно причислить к страстям, поскольку оно представляет собой особый род пристрастия и приносит страдания. Значение зависти нельзя недооценивать, но не стоит его и переоценивать. Своевременно замеченная зависть может быть преодолена, что позволит людям избежать многих неприятностей и бесполезных страданий.

          РевностьЧеловеку, обремененному работой и не располагающему ни досугом, ни силами для любви и страсти, чувство ревности чуждо. От ревности оберегает его бесстрастность и бесчувственность. Однако когда-то каждый из нас был впервые без памяти влюблен, не очень уверен в себе и познал горькую ревность. Человек испытывает невыносимую боль, стоит только ему представить, что его возлюбленный встречается не с ним, а с кем-то другим. Оправдано это подозрение или нет, на момент переживания значения не имеет; страдание уже въелось в душу.

          В подобном состоянии духа человек вряд ли способен вести себя рационально. В такие моменты его поведение во многом продиктовано иррациональными мотивами, над которыми не властен его рассудок. Ревность преследует его повсюду. Прогуливаясь с любимым человеком, он подозрительно озирается; он не позволяет любимой женщине надевать броские платья, прихорашиваться и т. д., поскольку все это, по его мнению, может служить приманкой для ненавистного соперника. Подобный мужчина старается никогда не упускать любимую женщину из виду. Если же она уходит от него, то он упорно ее преследует, поручает друзьям следить за ней или даже нанимает частного сыщика. Застав свою подругу врасплох на месте преступления, «in flagrant!», ревнивец испытывает невыносимую боль, поскольку обнаруживает реальные свидетельства того, что заложило основу его страданий и поддерживало их.

          Ревность влечет за собой другие чувства, сопровождаемые вспышками страстей. Например, женщина может испытать ярость при мысли о неверности своего возлюбленного. Она способна даже его возненавидеть. Таким образом, ревность – это одна из причин того, что любовь может внезапно обернуться ненавистью, которая бывает подчас столь значительна, что индивид стремится любым способом причинить страдания, оскорбить и унизить любимого им человека. Подобная ненависть во многом остается подавленной и проявляется в виде измывательства над возлюбленным. Женщины нередко подвергают мужчин пристрастным допросам, требуют, чтобы они во всех подробностях описали встречу с другой дамой. При этом важное значение для ревнивой женщины имеет не столько поведение возлюбленного, сколько образ действий ненавистной соперницы.

          Иногда раздражение, ненависть или гнев, вызванные ревностью, не выражаются открыто, а обращаются на самого ревнивца и приводят к самоненавистничеству; ревнивец сам себя изводит. Это самоистязание соткано из сомнений, которые произрастают на почве недоверия. Человек разрывается между сомнениями в верности возлюбленного, в своей способности любить и желанием быть любимым. Самоистязание оборачивается пассивностью, беспомощностью, разочарованием и в конце концов приводит к состоянию, не исключающему самоубийства. До такого состояния способен дойти человек, чувствующий себя бесконечно униженным и оскорбленным.

          Ревность может иметь и другой исход: активность, жажду деятельности. Если беспокойство первоначально обязано своим возникновением возрастающему недоверию, сопровождаемому желанием преследовать неверного возлюбленного, то рано или поздно оно превратится в месть. В данном случае ревность ослепляет человека, как гнев. Ревнивец желает отметить не столько неверному возлюбленному, сколько ненавистному сопернику, похитившему любимого человека. Ревнивец преследует соперника, оскорбляет его, угрожает ему физической расправой, полагая, что тот должен искупить свою вину. Этого повода для мести вполне достаточно. В основе же подобной напряженности чувств лежит разочарование, которое переживает ребенок в процессе отношений с отцом и матерью. Понять и объяснить ревность взрослого человека без учета предшествовавшей этим чувствам первичной травмы невозможно.

          Страсть может не угасать годами и даже десятилетиями. В трагедии Уильяма Шекспира «Отелло» ревность становится причиной убийства.

          В наше бесстрастное время подобные чувства выражаются не столь ярко; они, скорее, вытесняются за порог сознания ценой разнообразных психических расстройств. Например, современный мужчина, подозревающий жену в неверности и испытывающий в связи с этим ревность, не станет «горячиться» подобно литературным героям, но в один прекрасный день он заметит, что не в состоянии читать. У него прекрасное зрение, он различает отдельные буквы, но не может воспринимать слова и уж тем более предложения. В процессе психоанализа выясняется, что с ним произошло. Он обнаружил у жены любовную записку, адресованную другому мужчине. Находка так его потрясла, что буквы с тех пор продолжают «прыгать» у него перед глазами, и он не в силах вникнуть в смысл написанного. Героически преодолев приступы душевной слабости и сознательно отказавшись от ревности и ненависти к неверной супруге, а также от первого желания убить соперника, он подавил свои чувства, направил их вовнутрь и поплатился невротическим симптомом, расстройством зрения. Выходит, что ревность может ослеплять буквально.

          Данный мужчина мог бы страдать от желудочных болей, периодических сердечных спазмов, депрессии или навязчивых мыслей. Обратившись со своими жалобами к врачу, он прошел бы основательное медицинское обследование и мог бы попасть в больницу. Но никаких результатов лечение не принесло бы до тех пор, пока врач не начал бы подозревать, что причина заболевания кроется в психическом отклонении, и не посоветовал бы пациенту пройти курс психоанализа. В процессе психоаналитической терапии на поверхность всплыли бы страдания, подобные тем, которые испытывали литературные герои, вкушавшие сладость разделенной любви и погружавшиеся в пучину ревности, когда возлюбленный им изменял.

          Неверность и ревность тесно взаимосвязаны, ведь поводом для ревности служит тот факт, что кто-то любит не нас, а другого. Каждый из нас знаком с чувствами острой боли, мучительной горечи и невыносимой печали, возникающими в тот момент, когда человек, понимает, что ему предпочли другого, или даже просто предполагает это. В такие моменты человек ощущает, что навсегда лишился чего-то очень ценного, словно пострадал от руки грабителя. Внутренняя опустошенность, вызванная потерей, сопровождается печалью.

          Индивид, испытывающий ревность, не может избавиться от мысли, что сейчас, когда он одинок, любимый человек проводит время с ненавистным соперником или соперницей. Поэтому в контексте межличностных отношений социальным аспектом ревности является изолированность. Человек чувствует, что его бросили, предали, что он никому не нужен. Это чувство обязано своим возникновением той уверенности в любви близкого человека, которая была свойственна индивиду прежде. Поэтому в общей картине психического состояния доминируют разочарование и связанная с ним обида. Чем сильнее любовь и психологическая зависимость индивида от любимого человека, а также чем отвратительнее измена, тем значительнее травматизация.

          Подобный опыт отрицательно сказывается на чувстве собственного достоинства и лишает человека уверенности в собственных силах. Требуется недюжинная сила воли для того, чтобы подвергнуть такое разочарование психической переработке. Однако именно этого не хватает тем, чья ревность достигла размеров страсти. Поэтому они обречены выбирать между ненавистью, местью и самобичеванием.

          Таким образом, метаморфозы ревности продиктованы невыносимой нарцистической обидой, способной значительно занизить самооценку. Ненависть и месть являются лишь подсобными средствами, помогающими выдержать натиск унижений и предательства и вернуть себе потерянное чувство собственного достоинства. Анализируя скрытые мотивы ненависти, мести и самобичевания, приходишь к выводу, что в подавляющем большинстве случаев решающее значение имеет уязвленное чувство собственного достоинства. Победа соперника раскрывает индивиду глаза на два обстоятельства: во-первых, его любовь не так уж и бесценна и, во-вторых, объект любви потерян, а следовательно, любовь стала бессмысленной. Получается, что данный индивид проявил полную неспособность любить. Осознавать это обидно. Ревность, словно безжалостное зеркало, показывает человеку, кто он на самом деле. Следовательно, стыд и боль ревности объясняются разочарованием в собственном идеале. Ненависть и месть являются внешними проявлениями ревности, скрытая причина которой – оскорбленное чувство собственного достоинства.

          Индивид может ненавидеть своего бывшего партнера или соперника и испытывать желание отметить одному из них. Анализ свидетельствует, что мужчина агрессивно относится к изменившей ему партнерше, если он надеялся на то, что, оставаясь пассивным, будет окружен ее любовью. Если он любит женщину активно, иными словами, если его любовь является ярко выраженным чувством, а не желанием быть любимым, то он преследует соперника. В первом случае поведение мужчины свидетельствует о его склонности к пассивной любви, что обуславливает его неспособность адекватно реагировать на чувства партнерши, и указывает на то, что, узнав об измене, он будет чувствовать себя покинутым. Во втором случае речь идет об активной любви, которая дает мужчине силы обрушить свою ненависть на соперника.

          Любопытно отметить, что за ненавистью к сопернику нередко скрывается любовь к нему, которую современное общество склонно третировать, поскольку относится эта любовь к человеку того же пола. Однако отнюдь не все, что сопровождает отношения между людьми одного пола, носит откровенно гомосексуальный характер. Бессознательно ревнивец гораздо больше интересуется соперником, нежели своей бывшей возлюбленной. Но презрение, с которым относится общество к подобной симпатии, вынуждает индивида убеждать себя, например, в том, что не он, а его бывшая возлюбленная любит соперника, проецируя тем самым гомосексуальные компоненты ревности на партнершу и изгоняя их из сознания. В патологических случаях латентная гомосексуальность может привести к параноидальной ревности. Человек, испытывающий подобные чувства, считает любой поступок партнерши доказательством ее неверности, несмотря на то, что никаких реальных оснований подозревать ее в чем-либо подобном нет.

          Помимо скрытых гомосексуальных импульсов значительную роль в возникновении ревности может играть собственное побуждение индивида изменить партнеру, которое бессознательно проецируется на последнего и воспринимается затем как его желание. Следовательно, сила ревности прямо пропорциональна готовности самого ревнивца на измену.

          В детском возрасте все мы испытали чувства, связанные с ревностью. Ребенок любит свою мать пассивно и вскоре с горечью понимает, что не может добиться от нее ответного чувства, ведь даже самая нежная мать и самый заботливый отец время от времени оставляют ребенка ради друг друга. Данный опыт убеждает ребенка в том, что всякий раз, когда он желает, чтобы кто-нибудь его любил, он рискует оказаться брошенным на произвол судьбы.

          Следующее драматическое открытие ребенок делает тогда, когда замечает, что его первая активная любовь осталась «неразделенной'; мать, отец или другой близкий человек не ответили ему взаимностью или, по крайней мере, не отнеслись к его чувствам с желаемым трепетом. В данном случае степень травматического воздействия обратно пропорциональна неспособности взрослых положительно отреагировать на импульсы ребенка.

          На мой взгляд, данная первичная травма стоит у истоков ревности и сопутствующих ей чувств. Речь идет о психическом состоянии ребенка, о его желании быть любимым, о поощрении его нежных чувств. Ребенок ощущает себя отвергнутым, брошенным, изолированным, отщепенцем, выставленным за дверь дома, в котором наслаждаются любовью и счастьем другие. Эту ситуацию можно назвать социальной. Данный первичный опыт закладывает основу для всех последующих невротических расстройств и других психопатологий. Поэтому «стержневым комплексом» невроза следует считать чувство заброшенности, а не эдипов комплекс, для которого характерны описанные Фрейдом инцестуозные фантазии и воображаемое умерщвление родителей. В реальности мы сталкиваемся со следующими обстоятельствами: нас не любят, наша любовь не входит в резонанс с чувствами окружающих, нас бросают на произвол судьбы. В связи с этим есть основания предполагать, что продиктованные эдиповым комплексом фантазии мальчика о совокуплении с матерью и убийстве отца, носят компенсаторный характер и помогают преодолеть невыносимое чувство заброшенности и одиночества. С психоаналитической точки зрения эдиповы фантазии и чувства представляют собой защитный маневр детского эго. Данный подход к рассмотрению «триангулярной» ситуации, в которую попадает ребенок, балансирующий в психологическом смысле между отцом и матерью, позволяет закрыть бесполезные и утомительные дебаты, участники которых никак не могут сойтись во мнении, является ли основной причиной невротических расстройств эдипов конфликт в рамках треугольника отношений или конфликт нарцистического характера. Треугольник отношений, из которых исключен ребенок, уже включает в себя нарцистическую травматизацию. Вне зависимости от того, отстраняется ли объект детской любви от ребенка ради другого лица или данное лицо вторгается в отношения между ребенком и близким ему человеком и разрушает их, эдипов конфликт и нарцистическая травматизация остаются двумя составляющими одного психического состояния и одной социальной ситуации.

          Разумеется, согласиться с тем, что в основе развития человека лежит данный принцип, очень непросто. Мы продолжаем мучить себя и своих близких ревностью, ненавистью, раздражительностью и местью, и порой в наших душах бушуют такие страсти, что мы готовы пойти на убийство и самоубийство; мы продолжаем страдать от психических расстройств, мигрени, сердечных недомоганий, депрессий и сомнений, которые являются следствием вытеснения ненависти, гнева и чувства мести, вместо того, чтобы осознать неизбежность определенных переживаний.

          Каждому из нас самому решать, как распорядиться со своей ревностью. Если мы осознаем, что все мы испытали в детстве чувства беспомощности и крайней зависимости, что всех нас однажды бросали ради другого, что подобный опыт является закономерностью человеческого развития, то мы обретем силы для того, чтобы смириться с реальностью и не расплачиваться болезнями за неизбежные потери. Осознавая неизбежность болезненного чувства беспомощности, мы получаем шанс мобилизовать и реализовать потенциал психической энергии, которую таят в себе ревность и другие страсти. В результате межличностные отношения только выиграют, станут более интенсивными и плодотворными.

          Минухин С., Фишман Ч. Семьи(СНОСКА: Минухин С., Фишман Ч. Техники семейной терапии. - М.: «Класс», 1998 – С. 13-33.)

          Все живые существа имеют тенденцию объединяться,

          Устанавливать взаимные связи, жить внутри друг друга,

          Возвращаться к прежним отношениям,

          Уживаться между собой, насколько это возможно.

          Так устроен мир.

          Льюис Томас

          С точки зрения человека, объединяться, чтобы "уживаться между собой", обычно означает ту или иную разновидность семейной группы. Семья – естественный контекст как роста, так и исцеления, и именно этим контекстом пользуется семейный терапевт для достижения терапевтических целей. Семья – это естественная группа, в которой со временем возникают стереотипы взаимодействий. Эти стереотипы создают структуру семьи, определяющую функционирование ее членов, очерчивающую диапазон их поведения и облегчающую взаимодействие между ними. Та или иная жизнеспособная структура семьи необходима для выполнения главных задач семьи – поддерживать индивидуальность, в то же время создавая ощущение принадлежности к целому.

          Как правило, члены семьи не ощущают себя частью этой семейной структуры. Каждый человек считает себя самостоятельной единицей, неким целым, взаимодействующим с другими самостоятельными единицами. Он знает, что влияет на поведение других, а те влияют на его поведение. Взаимодействуя в рамках своей семьи, он воспринимает принятую в семье карту мира. Он знает, что некоторые территории помечены надписью "Поступай как тебе угодно". На других стоит надпись "Осторожно". А на некоторых – пометка "Стоп". Переступив такую границу, член семьи сталкивается с тем или иным регулирующим механизмом. Временами он мирится с этим, временами может взбунтоваться. Есть и такие места, где написано: "Вход воспрещен". Вторжение на эти территории влечет за собой сильнейшие аффективные переживания: чувства вины, тревоги и даже изгнания и проклятия.

          Таким образом, каждый отдельный член семьи на том или ином уровне осознанности и конкретности знакомые, географией ее территории. Каждый член семьи знает, что дозволено, какие силы противодействуют нарушению правил, что представляет собой система контроля и насколько она эффективна. Но, будучи одиноким странником как на территории семьи, так и в окружающем мире, он редко воспринимает такую семейную систему как гештальт.

          Однако перед семейным терапевтом эта система внутрисемейных взаимодействий предстает во всей своей сложности. Он видит целое, которое больше, чем сумма входящих в него частей. Семья как целое представляется чем-то наподобие колониального живого организма – существа, состоящего из различных жизненных форм, каждая из которых занята своим делом, но при этом все они образуют составной организм, сам по себе являющийся жизненной формой.

          Начинающему нелегко увидеть это составное "животное", которое представляет собой семья. Больше того, всякому, кто воспитан в западной культуре, непросто увидеть нечто выходящее за рамки отдельной личности. Мы приучены и в этике, и в эстетике ставить на первое место индивидуальное самоопределение. Мысль о том, что личность есть всего лишь часть более обширного социального и биологического целого, нам в лучшем случае неприятна. Может быть, именно по этой причине те, кто пытается понять взаимозависимость людей, часто ищут убежища в мистических или холистических философских построениях, связывающих человека со всей вселенной. Представлять себе человека как часть всеобщего разума для нас не столь болезненно, как видеть в нем часть семейной системы – живого организма, гораздо более близкого нашему повседневному опыту. Мы готовы видеть в человеке космического героя, но стараемся не замечать его ссоры с женой из-за того, кто должен был запереть входную дверь.

          Однако мы знаем, что на футболиста, играющего в команде, или гобоиста в составе квинтета каким-то образом распространяются особенности, присущие этим надчеловеческим целым. Мы чувствуем порыв, заставляющий тридцать тысяч зрителей на стадионе вскочить и в один голос вскрикнуть. А если говорить о терапии, то каждый клиницист может привести разнообразные примеры того, как действует это составное "животное", которое называется семьей. Есть даже основания считать, что семейные "внутренние связи» не ограничиваются поведением, а проявляются и на уровне физиологии; Изучая семьи с психосоматическими симптомами, Минухин и другие обнаружили факты, свидетельствующие о том, что по крайней мере в некоторых семьях напряженность в отношениях родителей можно измерить по кровообращению наблюдающего за ними ребенка.

          Начинающему терапевту нет необходимости соглашаться с этой идеей единой физиологии. Однако он должен рассматривать семью как нечто большее, чем набор отдельных подсистем, – как самостоятельный организм. Он должен следить за пульсом именно семьи как целого. Он должен угадывать ее потребности и чувствовать себя комфортно только тогда, когда действует в свойственном ей темпе. Он должен ощущать установленные в ней границы, отделяющие дозволенное от постыдного, усвоить присущую ей терпимость к конфликтам, ее представления о том, что смешно, а что свято, – все ее мировосприятие.

          Проблемы изучения семьи осложняются тем, что в западных языках мало таких слов и выражений, которые описывали бы целостные системы, состоящие из нескольких частей. Есть термин "симбиоз", описывающий систему из двух человек, находящихся в крайне патологической ситуации, когда, по словам Альберта Шефлена, один из ее членов "чувствует себя полностью ее частью и неадекватно ощущает себя как целое» и разрыв такой связи внутри организма может повлечь за собой возникновение психоза. Однако этот термин не распространяется на нормальные взаимодействия. Хотя в науке о психическом здоровье существует огромное число исследований, посвященных нормальным взаимодействиям между матерью и ребенком, в них нет слова, которое описывало бы эту комплексную систему из двух человек. Можно было бы создать для этого новый термин – например, "мабенок» или "ребять", – однако изобрести термины для всех множественных систем невозможно.

          Говоря об этой концептуальной трудности, Артур Кестлер заметил, что, "стремясь избежать традиционного неверного употребления слов "целое» и "часть", приходится оперировать такими неуклюжими терминами, как "подцелое» или "частично целое". Он создал новый термин, "определяющий эти янусоподобные, двуликие существа, которые в любой иерархии занимают промежуточные уровни", – "холон", от греческого слова "холос» (целое) с суффиксом "он» (как, в словах "протон» или "нейтрон"), что означает частицу или часть.

          Термин Кестлера особенно ценен для семейной терапии, поскольку единицей вмешательства здесь всегда оказывается холон. Любой холон – индивид, нуклеарная семья, расширенная семья и община – представляет собой одновременно и целое и часть, оба эти его аспекта равнозначны, не отвергают друг друга и не вступают друг с другом в конфликт. Холон проявляет энергию конкуренции, чтобы обеспечить свою автономность и самосохранение как целого. В то же время он проявляет энергию интеграции как часть. Нуклеарная семья есть холон расширенной семьи, расширенная семья – холон общины и т.д. Каждое целое содержит в себе часть, и в то же время каждая часть содержит "программу", налагаемую целым. Часть и целое содержатся друг в друге, обеспечивая постоянный, непрерывный процесс общения и взаимоотношений.

          Индивидуальный холонРассматривать индивида в качестве холона особенно трудно всякому, кто воспитан в рамках западной культуры. Возьмите определение холостого человека, которое дает Бюро переписей: "одинокий, не связанный с кем-либо взрослый". Вот поразительный пример нашей индивидуалистической идеологии. "Не связанное с кем-либо» существо невозможно обнаружить нигде в мире живых организмов, однако оно существует в нашей типологии людей. Конституция, законы о налогах и о социальном обеспечении, системы здравоохранения, службы психического здоровья и просвещения – и даже дорогостоящие дома для престарелых, – во всем этом находит свое выражение не только представление об автономном индивиде, но и убеждение, что такое состояние желательно.

          Этим предрассудком проникнута вся наука о психическом здоровье, и в том числе даже семейная терапия. Представление Рональда Лэйнга о семейной политике требует, чтобы индивид был избавлен от пагубных семейных уз (что, возможно, облегчает его включение в переписи в качестве одинокого, не связанного с кем-либо взрослого). "Шкала дифференциации собственного я» Мюррея Боуэна, используемая для определения того, насколько это "я» свободно от влияния взаимоотношений с другими, точно так же выдвигает на первый план "борьбу» между индивидом и семьей. Когда индивид рассматривается как часть любого большего целого, он почему-то считается проигравшим.

          Начинающий терапевт может оказаться особенно склонен концентрировать свое внимание на ограничениях, налагаемых семьей. Велика вероятность того, что он вырос в семье, где шла борьба с процесса ми самоопределения внутри семейной группы. Очень может быть также, что он находится на таком этапе своей жизни, когда происходит его отделение от прежней семьи, а возможно, и образование нуклеарной семьи и когда требования, возникающие при создании нового холона, могут восприниматься как отрицание его ощущения собственного "я". Поэтому в центре внимания такого начинающего терапевта могут волей-неволей оказаться реальности взаимозависимости и взаимодополнительности.

          Понятие об индивидуальном холоне предполагает представление о "собственном "я» в контексте". Оно включает в себя личностные и исторические детерминанты собственного "я". Однако оно шире этого, поскольку включает в себя еще и текущий вклад социального контекста. Специфические взаимодействия с другими людьми создают и усиливают те аспекты личности индивида, которые соответствуют контексту. В свою очередь, индивид оказывает влияние на других людей, которые так или иначе взаимодействуют с ним, поскольку его реакции вызывают и усиливают их реакции. Происходит постоянный круговорот взаимных влияний и реакций, поддерживающий определенный стереотип. В то же время и индивид, и контекст способны проявлять гибкость и изменяться.

          Легко представить себе семью как единое целое, а индивида – как холон этого целого. Однако индивиду присущи и другие аспекты, не укладывающиеся в представление об индивиде как холоне целого, – это показано на схеме:

          Прямоугольник означает семью. Каждая кривая – это индивидуальный член семьи. Лишь определенный участок его "я» составляет часть семейного организма. Для В и Г семья более необходима, чем для А и Б, которые могут быть более связаны с коллегами, с родительскими семьями и с группами равных им по положению в обществе. Однако диапазон допустимого поведения все равно определяется организацией семьи. Насколько широк диапазон поведения, предусмотренный семейной программой, – зависит от способности семьи поглощать и усваивать энергию и информацию извне.

          Постоянное взаимодействие внутри различных холонов в разное время требует активизации различных участков их "я». Когда ребенок взаимодействует с чрезмерно сосредоточенной на нем матерью, он пользуется своей беспомощностью, чтобы заставить о себе заботиться. Однако от своего старшего брата он добивается того, чего хочет, хитростью и соперничеством. Мужчина, выступающий в семье как авторитарный муж и отец, на работе вынужден мириться с более низким иерархическим положением. Подросток, который доминирует в группе ровесников, пока действует заодно со своим старшим братом, приучается вести себя смирно и вежливо, когда брата нет поблизости. Различные контексты вызывают к жизни разные грани личности.

          В результате люди всегда используют лишь часть своих потенциальных возможностей. Таких возможностей множество, и в каждом данном контексте реализуются или ограничиваются лишь некоторые из них. Поэтому разрушение или расширение контекста может вызвать к жизни новые возможности. Терапевт – это человек, который расширяет контексты, создавая такой новый контекст, в котором становится возможным исследование неизвестного ранее. 0н поддерживает членов семьи и поощряет их экспериментирование с такими видами поведения, которые прежде ограничивала семейная система. С появлением новых возможностей семейный организм усложняется и вырабатывает более приемлемые альтернативные решения проблем.

          Семьи – весьма сложные системы, состоящие из многих индивидов, однако сами они представляют собой подсистемы более крупных систем – расширенной семьи, группы, общества в целом. Взаимодействие с этими более крупными холонами создает значительную часть проблем и задач семьи, а также ее систем поддержки.

          Кроме того, в семье существуют дифференцированные подсистемы. Такую подсистему представляет собой каждый индивид или диада, например муж и жена. Более обширные подгруппы образуют поколения (подсистема сиблингов), половые группы (дед, отец и сын) или функциональные группы (родительская подсистема). В различных подсистемах люди меняются, как изображения в калейдоскопе. В родительской подсистеме сын должен вести себя как ребенок, чтобы его отец мог вести себя как взрослый. Однако когда ему поручают присматривать за младшим братом, этот ребенок оказывается наделенным исполнительной властью. В рамках семейного холона особое значение, помимо индивида, имеют три подсистемы: супружеская, родительская и подсистема сиблингов.

          Супружеский холонВ семейной терапии началом существования семьи принято считать тот момент, когда двое взрослых, мужчина и женщина, объединяются, чтобы создать семью. Такое соглашение не теряет силы и в тех случаях, когда оно не оформлено юридически, а наш ограниченный опыт клинической работы с гомосексуальными парами, имеющими детей, позволяет думать, что основные понятия семейной терапии, относящиеся к гетеросексуальным парам с детьми, сохраняют свое значение и в этом случае. У каждого из новых партнеров есть тот или иной набор ценностей и ожиданий, как осознанных, так и бессознательных, начиная с ценностей, связанных с, самоопределением, и кончая тем, следует ли по утрам завтракать. Чтобы сделать возможной совместную жизнь, эти два набора ценностей со временем должны быть приведены в соответствие. Каждый из супругов должен отказаться от части своих идей и склонностей, теряя индивидуальность, но приобретая чувство принадлежности к семье. В ходе этого процесса формируется новая система.

          Постепенно возникающие при этом стереотипы взаимодействия обычно не осознаются как таковые. Они просто существуют, составляя фундамент жизни, – необходимый, но не замечаемый. Многие из них вырабатываются почти без всяких усилий. Например, если оба супруга происходят из патриархальных семей, они могут считать само собой разумеющимся, что заниматься мытьем посуды должна женщина. Другие стереотипы взаимодействия представляют собой результат словесной договоренности: "Сегодня твоя очередь готовить". В любом случае установившиеся стереотипы определяют, как каждый из супругов воспринимает себя самого и своего партнера в супружеском контексте. Со временем поведение, отличающееся от ставшего привычным, начинает вызывать обиду. Любое отклонение создает ощущение предательства, даже если ни тот, ни другой партнер не осознает, в чем дело. Трения неизбежны всегда, и система вынуждена адаптироваться, чтобы соответствовать изменившимся требованиям контекста. Однако рано или поздно возникает структура, которая становится основой супружеских взаимоотношений.

          Одна из жизненно важных задач супружеской подсистемы – выработка границ, которые ограждают каждого из супругов, оставляя ему территорию, необходимую для удовлетворения собственных психологических потребностей без вмешательства родственников, детей и других членов семьи. Адекватность таких границ – один из важнейших аспектов жизнеспособности семейной структуры.

          Если рассматривать нуклеарную семью отдельно от иных контекстов, каждый из супругов представляет собой для другого весь контекст его взрослой жизни. В нашем крайне мобильном обществе нуклеарная семья может быть действительно оторвана от других систем поддержки, что создает чрезмерную нагрузку на супружескую подсистему. Маргарет Мид приводит такую ситуацию как один из примеров стрессов, угрожающих семье в западном обществе. Поэтому супружеская подсистема – это контекст, способный в значительной степени служить как для подкрепления, так и для уничижения.

          Супружеская подсистема может оказывать своим членам поддержку при взаимодействии с внешним миром, становиться для них тихой гаванью, где можно укрыться от внешних стрессов. Однако, если правила этой подсистемы настолько жестки, что неспособны воспринять опыт, приобретенный каждым из супругов во взаимодействиях вне семьи, то может оказаться, что образующие систему супруги в силу своих прежних связей усвоили непригодные в данной ситуации правила выживания, и более разностороннее проявление своего "я» будет для них возможно лишь по отдельности друг от друга. В этих условиях супружеская подсистема будет все более обедняться, терять жизнеспособность и в конечном счете перестанет быть источником роста для обоих супругов. Если такое положение сохраняется, супруги могут оказаться вынужденными демонтировать систему.

          Супружеская подсистема имеет жизненно важное значение для развития ребенка. Она предоставляет ему модель интимных взаимоотношений, проявляющихся в повседневных взаимодействиях. В супружеской подсистеме ребенок видит примеры того, как выражать привязанность и любовь, как относиться к партнеру, испытывающему стресс, и как преодолевать конфликты на основе равноправия. То, что видит здесь ребенок, становится частью его ценностей и ожиданий, когда он вступает в контакты с внешним миром.

          Если функции супружеской подсистемы оказываются серьезно нарушенными, это накладывает отпечаток на всю жизнь семьи. В патогенных ситуациях ребенок может стать "козлом отпущения» или оказаться вовлеченным в союз с одним из родителей против другого. Терапевт должен уметь подмечать случаи, когда ребенка используют в качестве члена подсистемы, к которой он не должен принадлежать, и отличать такие случаи от взаимодействий, составляющих законную функцию родителей.

          Родительский холонРодительский холон связан с обычными функциями ухода за детьми и их воспитания. Однако взаимодействия, в которых участвует ребенок в рамках этой подсистемы, сказываются и на многих других аспектах его развития. Здесь ребенок знакомится с тем, чего он может ожидать от людей, располагающих большими, чем он, возможностями и силами. Он учится воспринимать власть как разумную или же как проявление произвола. Он узнает, будут ли удовлетворяться его нужды, и усваивает наиболее эффективные способы выражать свои желания так, как это принято в его семье. В зависимости от того, как реагируют на него старшие и соответствует ли такая реакция его возрасту, у него формируется ощущение своей адекватности. Он узнает, какие виды поведения поощряются, а какие возбраняются. Наконец, внутри родительской подсистемы ребенок усваивает свойственный его семье способ разрешения конфликтов и стиль переговоров.

          Состав родительского холона может варьировать в широких пределах. Он может включать в себя деда или тетку. Из него может оказаться в значительной мере исключен один из родителей. Он может включать в себя ребенка с родительскими функциями – ребенка-родителя, которому делегировано право оберегать и наказывать своих сиблингов. Терапевт должен выяснить, кто является членами этой субсистемы; нет большого смысла заниматься с матерью, если действительный родитель ребенка – его бабушка.

          По мере того как ребенок растет и его потребности изменяются, должна меняться и родительская подсистема. С ростом возможностей ребенка ему должна предоставляться большая свобода в принятии решений и большая самостоятельность. В семьях, где есть дети-подростки, переговоры должны вестись иначе, чем в семьях с маленькими детьми. Родители старших детей должны наделять их большими правами и большей ответственностью.

          Взрослые члены родительской подсистемы обязаны заботиться о детях, оберегать и воспитывать их. Однако они имеют и свои права. Родители имеют право принимать решения, имеющие отношение к выживанию всей системы и касающиеся таких вопросов, как переезд, выбор школы и установление правил, оберегающих всех членов семьи. Они имеют право и, больше того, обязаны оберегать личную жизнь супружеской подсистемы и определять, какую роль будут играть в функционировании семьи дети.

          В нашей культуре, ориентированной на ребенка, мы часто подчеркиваем обязанности родителей, уделяя меньше внимания их правам. Однако подсистема, перед которой ставятся те или иные задачи, должна быть в то же время наделена властью, позволяющей их решать. И хотя ребенок должен быть свободен исследовать окружающее и развиваться, он будет уверен в безопасности такого исследования лишь в том случае, если будет знать, что его мир предсказуем.

          Проблемы управления – неотъемлемая особенность родительского холона. Постоянно сталкиваясь с ними, каждая семья так или иначе решает их путем проб и ошибок. Характер подобных решений различен на разных этапах развития семьи. Когда с этим в семье что-то не ладится и она обращается к терапевту, важно, чтобы он обратил внимание на степень участия всех ее членов в поддержании дисфункциональных взаимодействий и на существующие потенциальные возможности решения проблем.

          Холон сиблинговСиблинги образуют первую группу равных, в которую вступает ребенок. В этом контексте дети оказывают друг другу поддержку, получают удовольствие, нападают, избирают "козлов отпущения» и вообще обучаются друг от друга. Они вырабатывают собственные стереотипы взаимодействий – ведения переговоров, сотрудничества и соперничества. Они обучаются дружить и враждовать, учиться у других и добиваться признания. Как правило, в этом постоянном процессе взаимообмена они занимают различные места, что укрепляет в них как ощущение принадлежности к группе, так и сознание возможностей индивидуального выбора и наличия альтернатив в рамках системы. Эти стереотипы приобретут большое значение впоследствии, когда дети будут переходить во внесемейные группы равных, в систему школы и позже – в мир работы.

          В больших семьях сиблинги организуются в разнообразные подсистемы в зависимости от уровней развития. Для терапевта важно уметь говорить на языке, свойственном различным этапам развития ребенка, и иметь представление об их ресурсах и потребностях. В контексте сиблингов полезно создавать сценарии применения навыков разрешения конфликтов в разнообразных областях – таких, как самостоятельность, соперничество и компетентность, – чтобы впоследствии они могли реализовать эти навыки во внесемейных подсистемах.

          Семейные терапевты часто недостаточно используют контексты сиблингов и злоупотребляют терапевтическими приемами, требующими от родителей более разнообразного функционирования. Однако для выработки новых форм решения проблем самостоятельности и управления могут оказаться крайне эффективными беседы с одними лишь сиблингами в отсутствие родителей, организация терапевтических моментов, когда сиблинги обсуждают те или иные проблемы под наблюдением родителей, а также "диалогов» между подсистемами сиблингов и родителей. В разведенных семьях встречи между сиблингами и родителем, живущим отдельно, особенно полезны как механизм, облегчающий лучшее функционирование сложного "разведенного организма".

          Далеко не так важно, каким именно образом семья решает свои задачи, – важнее то, насколько успешно это делается. Поэтому семейный терапевт, сам являясь продуктом определенной культуры, должен постоянно следить за тем, чтобы не попытаться навязать семье хорошо знакомые ему модели или правила действий. Семейный терапевт должен стараться не акцентировать внимания на нуклеарной семье, упуская из виду роль расширенной семьи – ее взаимодействие с нуклеарной и влияние на нее. Наиболее молодые терапевты могут обнаружить в себе готовность отстаивать права детей, поскольку еще не испытали сложностей положения родителей, осуждать родителей, поскольку не понимают их стараний. Терапевты-мужчины нередко нарушают равновесие супружеской подсистемы, понимая и поддерживая позицию супруга-мужчины. Терапевты-женщины, озабоченные стесненным положением женщины в патриархальной семье, могут поддерживать большую самостоятельность супруги, чем это возможно в данной семье. Терапевт должен помнить, что семья – это холон, входящий в более широкую культуру, и что задача терапии – помочь ему стать более адекватным в рамках возможностей, существующих в данной семейной и культурной системе.

          Развитие и изменениеСемья не является чем-то статичным. Она, как и ее социальный контекст, постоянно находится в процессе изменения. Рассмотрение людей вне времени и происходящих перемен – всего лишь языковая конструкция. Изучая ту или иную семью, терапевт, по существу, останавливает время, как останавливают кинофильм, желая сосредоточиться на каком-то одном кадре.

          Однако до сих пор семейная терапия не стремилась учитывать тот факт, что семьи с течением времени меняются. Отчасти это происходило потому, что семейные терапевты в значительной степени ориентированы на "здесь и сейчас", в отличие от психодинамической терапии, исследующей прошлое. Однако отчасти это объясняется и тем, что семейный терапевт испытывает громадное давление сил, управляющих семейной структурой. Он вторгается в живую систему, которая выработала собственный способ существования и могучие механизмы, защищающие этот способ. В тесном терапевтическом общении в первую очередь ощущаются именно эти стабилизирующие механизмы и лишь изредка дают о себе знать гибкие элементы структуры. Перемены происходят в настоящем, однако становятся заметными лишь в длительной перспективе.

          Семья постоянно сталкивается с потребностью в изменении, исходящей как извне, так и изнутри. Умирает дед, и может появиться необходимость реорганизовать всю родительскую подсистему. Увольняется с работы мать, и приходится модифицировать супружескую, исполнительную и родительскую подсистемы. Перемены – это, в сущности, норма, и в длительной перспективе в каждой семье заметны большая гибкость, постоянные флуктуации и, вполне вероятно, больше дисбаланса, чем равновесия.

          Изучать семью в длительной перспективе – значит рассматривать ее как организм, развивающийся во времени. Две индивидуальные "клетки» соединяются, образуя составное существо, подобное колониальному организму. Это существо проходит этапы взросления, которые по-своему проявляются у каждого его компонента, и в конце концов обе клетки-основоположницы дряхлеют и умирают, а другие начинают жизненный цикл заново.

          Как и все живые организмы, семейная система имеет тенденцию как к самоподдержанию, так и к эволюции. Потребность в переменах может активизировать механизмы, противостоящие отклонениям, однако в целом система развивается в направлении возрастающей сложности. Хотя семья может совершать флуктуации лишь в пределах определенного диапазона, она обладает поразительной способностью адаптироваться и изменяться, в то же время сохраняя преемственность.

          Живые системы, наделенные подобными свойствами, являются по определению открытыми системами, в отличие от замкнутых "равновесных структур", описываемых классической термодинамикой. Илья Пригожий так характеризует это различие: "Типичный пример равновесной структуры представляет собой кристалл. Диссипативные [живые] структуры имеют совершенно иные свойства: они возникают и поддерживаются благодаря обмену энергией и веществом в неравновесных условиях". В живой системе флуктуации, происходящие либо внутри, либо вне системы, придают ей новую структуру: "Новая структура всегда есть результат нестабильности. Она возникает в результате флуктуации. Хотя обычно за флуктуацией следует реакция, снова возвращающая систему в невозмущенное состояние, в момент формирования новой структуры флуктуация, наоборот, усиливается". Классическая термодинамика, заключает Пригожий, "в сущности, представляет собой теорию разрушения структуры... Однако такая теория должна быть так или иначе дополнена теорией возникновения структуры".

          На протяжении многих лет семейная терапия выдвигала на первый план способность систем к самоподцержанию. Теперь работы Пригожина и других показали, что если система частично открыта для притока энергии или информации, "вызываемые этим нестабильности не ведут к случайному поведению... наоборот, они имеют тенденцию переводить систему в новый динамический режим, соответствующий новому состоянию усложненности".

          Семья, будучи живой системой, обменивается с внешней средой энергией и информацией. За флуктуацией, внутренней или внешней, обычно следует реакция, которая возвращает систему в стабильное состояние. Однако когда флуктуация усиливается, в семье может наступить кризис, в ходе которого происходящие изменения переводят ее на иной уровень функционирования, позволяющий справиться с ситуацией.

          Из представления о семье как о живой системе вытекает, что, как можно убедиться, длительное время изучая любую семью, ее развитие происходит следующим образом:

          При этом периоды нарушения равновесия чередуются с периодами гомеостаза, а флуктуации не выходят за пределы, допускающие управление ими.

          Основываясь на этой модели, терапевт может сразу соотнести задачи терапии со стадией развития, на которой находится семья, потому что терапевтический кризис повторяет схему развития. В отличие от других моделей, она не ограничена индивидом и контекстом. Она имеет дело с холонами, постулируя, что связанные с развитием изменения индивида оказывают влияние на семью, а изменения в семье и во внесемейных холонах оказывают влияние на индивидуальные холоны.

          Согласно этой модели, развитие семьи происходит поэтапно, с возрастающим усложнением. Существуют периоды равновесия и адаптации, характеризующиеся овладением соответствующими навыками и задачами. Существуют и периоды дисбаланса, вызываемого либо индивидом, либо контекстом. Они приводят к скачкообразному переходу на новую, более сложную стадию, на которой вырабатываются новые задачи и навыки.

          Представьте себе двухлетнего ребенка, которого отправляют в ясли. Экспериментируя с новыми навыками выживания в отсутствие матери, он начинает требовать новых взаимоотношений в семье. В продовольственном магазине мать вынуждена позволить ему выбрать тот сорт печенья, который дают ему в яслях. Вечером отцу приходится утешать мать шуточками по поводу "шаловливых ручонок". В действительности все трое членов этой семьи должны вырасти из стадии "ребенок-родитель". Ребенок, диада, состоящая из матери и ребенка, и семейная триада превратились в диссипативную структуру. Флуктуация усиливается как из-за внутренних, так и из-за внешних влияний, и возникающая нестабильность переводит систему на новый уровень сложности.

          Эта модель развития выделяет четыре основных этапа, организованных вокруг развития ребенка. Это образование пар, семьи с маленькими детьми, семьи с детьми-школьниками или подростками и семьи с взрослыми детьми.

          Образование парНа первом этапе вырабатываются стереотипы взаимодействий, формирующие структуру супружеского холона. По договоренности должны быть проведены границы, определяющие взаимоотношения нового целого с исходными семьями, друзьями, миром работы, соседями и другими значимыми контекстами. Пара должна выработать новые стереотипы соотнесения себя с другими. Она должна поддерживать важные контакты и в то же время создать холон с достаточно четкими границами, допускающими развитие интимных взаимоотношений внутри пары. Постоянно возникают вопросы. Как часто должны они навещать его сестру-двойняшку? Что делать, если ему не нравится ее лучшая подруга? Как быть с тем, что она засиживается у себя в лабораторий до позднего вечера, если именно так, по ее мнению, должен работать настоящий специалист, но из-за этого ему приходится два раза в неделю ужинать в одиночестве?

          В рамках супружеского холона два человека, имеющие разный стиль жизни и разные устремления, вынуждены как-то примирить их, создать собственные способы переработки информации, взаимоотношений и проявления своих чувств. Они должны выработать правила, касающиеся близости, иерархии и разделения труда, а также стереотипы сотрудничества. Каждый должен развить в себе способность ощущать вибрации другого, у них должны появиться общие ассоциации и общие ценности, умение слышать то, что важно для другого, и какая-то взаимная договоренность о том, как поступать, когда те или иные ценности у них не совпадают.

          А главное – супружеский холон должен научиться преодолевать конфликты, которые неизбежно возникают, когда два человека создают новое целое, – будь то вопрос о том, надо ли закрывать на ночь окна в спальне, или разногласия по поводу семейного бюджета. Выработка действующих стереотипов проявления и разрешения конфликтов – важнейшая сторона такого первоначального периода.

          Очевидно, что этот этап является диссипативным. Происходит интенсивный обмен информацией как между холоном и контекстом, так и внутри самого холона. Кроме того, возникает несоответствие между потребностями супружеского холона и его индивидуальных членов. Приходится изменять правила, которые ранее удовлетворяли каждого индивида в отдельности.

          В ходе формирования пары большое значение имеют проблемы части и целого. Сначала каждый из супругов ощущает себя как единое целое, взаимодействующее с другим целым. При формировании нового целого – супружеской пары – каждый должен стать его частью. Это может ощущаться как отказ от части своей индивидуальности. В некоторых случаях терапевт, работающий с семьей на этом этапе, бывает вынужден сосредоточивать внимание на взаимодополнительности с целью помочь паре понять, что принадлежность к семье не только стесняет, но и обогащает.

          Со временем новый организм стабилизируется в виде уравновешенной системы. Такой переход на новый уровень сложности почти всегда болезнен. Однако если холон выживет вообще, то пара достигнет такой стадии, на которой при отсутствии значительных внутренних изменений или внешних воздействий флуктуации системы будут оставаться в определенных пределах.

          Семьи с маленькими детьмиВторой этап начинается с рождением первого ребенка, когда мгновенно возникают новые холоны: родительский, мать-ребенок, отец-ребенок. Супружеский холон должен реорганизоваться для решения новых задач и выработать новые правила. Новорожденный ребенок целиком зависит от ухода за ним, ответственность за который лежит на родителях. В то же время он проявляет элементы собственной индивидуальности, к чему семья вынуждена приспосабливаться.

          Это еще одна структура, диссипативная настолько, что может оказаться под угрозой вся система. Жена может разрываться между мужем и ребенком, претендующими на ее время и внимание. Отец может почувствовать отчуждение. Возможно, терапевт будет вынужден помочь ему сблизиться с матерью и ребенком, напомнить о родительских функциях и способствовать выработке у него более сложного, дифференцированного представления о себе в составе супружеского и родительского холонов. Если эти проблемы будут решены недостаточно успешно, могут возникнуть коалиции между представителями разных поколений. Мать или отец могут объединиться с ребенком против другого супруга, удерживая его на периферии семьи или толкая к злоупотреблению своей властью.

          Непрерывно решая проблемы внутреннего управления и общения, семья в то же время должна обсуждать и свои новые контакты с внешним миром. Формируются взаимоотношения с бабушками и дедушками, тетками и дядями, двоюродными братьями и сестрами. Семье приходится иметь дело с больницами, школами и со всей индустрией детской одежды, продуктов питания и игрушек.

          Когда ребенок начинает ходить и говорить, родители должны выработать такие способы управления, которые предоставляют им определенную свободу при обеспечении безопасности и сохранении родительской власти. Выработав определенные стереотипы ухода, взрослые теперь должны модифицировать эти стереотипы, найти подходящие способы сохранять контроль и в то же время способствовать развитию ребенка. Новые стереотипы должны быть исследованы и стабилизированы во всех холонах семьи.

          Когда рождаются другие дети, стабильные стереотипы, сконцентрированные вокруг первого ребенка, разрушаются. Должна возникнуть более сложная и дифференцированная карта семьи, включающая в себя холон сиблингов.

          Семьи с детьми-школьниками или подросткамиКогда дети отправляются в школу, происходит резкая перемена – начинается третий этап развития. Теперь семья должна соотносить себя с новой, хорошо организованной и высоко значимой системой. Вся семья должна выработать новые стереотипы: как помогать в учебе и кто должен это делать, как урегулировать укладывание спать, приготовление уроков и досуг, как воспринимать оценку ребенка школой.

          Подрастая, дети вносят в семейную систему новые элементы. Ребенок узнает, что семьи его друзей живут по иным, по-видимому, более справедливым правилам. Семье придется достигать соглашения о некоторых переменах, изменять кое-какие правила. Новые границы, разделяющие родителей и ребенка, должны допускать контакт между ними, но при этом предоставить ребенку возможность держать в тайне некоторые стороны своего опыта.

          В подростковом возрасте приобретает особое значение группа ровесников. Это отдельная культура, с собственными взглядами на секс, наркотики, алкоголь, одежду, политику, образ жизни и будущее. Теперь семья взаимодействует с сильной и часто конкурентной системой, а растущая компетентность подростка дает ему больше оснований требовать уступок от родителей. На всех уровнях приходится заново приходить к соглашениям по поводу самостоятельности и управления.

          Дети – не единственные члены семьи, которые растут и меняются. Существуют особые периоды и в жизни взрослых, которые обычно совпадают с круглыми десятилетиями. Эти периоды также влияют на семейные холоны и испытывают на себе их влияние.

          На этом этапе может появиться новый источник давления и претензий к семье – родители родителей. Как раз в то время, когда достигшие среднего возраста родители решают проблемы самостоятельности и поддержки своих подрастающих детей, для них может возникнуть необходимость обсуждать способы вновь войти в жизнь своих собственных родителей, чтобы компенсировать их угасающие силы и утраты.

          На большей части третьего этапа для семьи характерен лишь незначительный дисбаланс, требующий адаптации. Однако диссипативные условия становятся очевидными в момент поступления в школу и в различные периоды отрочества, когда сексуальные потребности, требования школы и конкурирующие влияния со стороны группы ровесников разрушают стереотипы, установившиеся в семье.

          В конце концов на этом этапе начинается процесс отделения, и эта перемена сказывается на всей семье. Бывает, что второй ребенок занимает относительно отчужденное положение в сверхпереплетенном родительском холоне. Однако, когда его старшая сестра отправляется в колледж, он сталкивается с повышенным вниманием к себе со стороны родителей. В таких случаях сильна тенденция воссоздать установившиеся структуры, втянув в ранее возникшие стереотипы нового члена семьи. Это может означать неумение адаптироваться к требованиям перемен в семье.

          Семьи с взрослыми детьмиНа четвертом, последнем этапе у детей, теперь уже молодых взрослых, формируется собственный образ жизни, своя карьера, появляется круг друзей и, наконец, партнер. Изначальная семья снова состоит из двух человек. Хотя теперь у членов семьи есть большой опыт совместного изменения стереотипов, на этом новом этапе требуется четкая реорганизация, затрагивающая взаимоотношения между родителями и взрослыми детьми.

          Этот этап иногда называют "периодом опустевшего гнезда", что обычно ассоциируется с депрессией у женщины, лишившейся своих привычных забот. Однако на самом деле супружеская подсистема вновь становится для обоих ее членов важнейшим семейным холоном, хотя при появлении внуков приходится и здесь вырабатывать новые взаимоотношения. Данный период, часто описываемый как период растерянности, может вместо этого стать периодом бурного развития, если супруги, и как индивиды и как пара, прибегнут к накопленному опыту, своим мечтам и ожиданиям, чтобы реализовать возможности, ранее недоступные из-за необходимости выполнять свой родительский долг.

          Эта схема развития относится лишь к семьям из среднего класса, по статистике состоящим из мужа, жены и 2,2 ребенка. Сейчас все более вероятно, что семья окажется также частью какой-то более обширной системы или же переживет развод, уход одного из супругов и новый брак. На этих этапах люди также сталкиваются с весьма сложными проблемами. Однако при любых обстоятельствах основной принцип остается в силе: семья должна пройти определенные этапы развития и взросления. Она должна пережить периоды кризиса и перехода в новое состояние.

          С точки зрения терапии важен тот факт, что и перемены, и преемственность свойственны любой живой системе. Семейный организм, как и организм отдельного человека, колеблется между двумя полюсами. Один полюс – безопасность известного. Другой – исследование нового, необходимое для адаптации к меняющимся условиям.

          Когда семья обращается за терапевтической помощью, она переживает трудности, потому что застыла на этапе гомеостаза. Потребность сохранить статус кво лишает членов семьи возможности творчески откликаться на изменившиеся условия. Приверженность правилам, которые когда-то были более или менее пригодными, мешает реагировать на перемены. Поэтому одна из целей терапии – вывести семью на стадию плодотворного смятения, когда на смену тому, что воспринималось как данность, должен прийти поиск новых путей. Усиливая флуктуации системы, нужно добиваться от семьи гибкости, в конечном счете заставляя ее двигаться в направлении более высокого уровня сложности. В этом смысле терапия есть искусство, подражающее жизни. Нормальное развитие семьи включает в себя флуктуации, периоды кризиса и разрешение проблем на более высоком уровне сложности. Терапия – это продвижение семьи, застывшей на месте, вперед по спирали развития и создание кризиса, который подтолкнет семью дальше по ее собственному эволюционному пути.

          Минухин С., Фишман Ч. Планирование(СНОСКА: Минухин С., Фишман Ч. Техники семейной терапии. - М.: «Класс», 1998 – С. 56-67.)

          "Если бы вам довелось пролететь над колонией пингвинов, вы могли бы вообразить, что это съезд дворецких, – никаким другим существам не свойственны столь изысканное сочетание черного и белого и такая величественность движений. Но стоило бы вам разглядеть их как следует, и от этой гипотезы пришлось бы отказаться. У дворецких руки, а не крылья; они – люди, а эти существа – явно нет. Но кто же они тогда? Увидев, как один из них ныряет в воду и легко уплывает вдаль, вы могли бы решить, что пингвины – рыбы. Лишь еще более близкое знакомство заставило бы вас отказаться и от этой гипотезы и отыскать верный ответ".

          Как предостерегал Шерлок Холмс, попытка строить теории, не собрав достаточно данных, – это всегда ошибка. Планирование терапии – такой род деятельности, которым можно заниматься, лишь помня о существующих здесь ограничениях, чему и учит нас эта притча про пингвинов. Семейные терапевты привыкают, по сути дела, строить теории, не накопив достаточно данных о семье, но всегда отдают себе отчет в том, что структура семьи никогда не оказывается сразу доступной терапевту. Только присоединившись к семье, прощупав установившиеся в ней взаимоотношения и прочувствовав ее руководящую структуру, терапевт может представить себе происходящие в семье взаимодействия. Любые исходные гипотезы должны пройти проверку в ходе присоединения, и не исключено, что все их придется забраковать.

          Тем не менее исходная гипотеза может быть очень ценной для терапевта. Семьи могут иметь различные формы и структуры, и поскольку форма влияет на функцию, семьи реагируют на стрессы определенным образом, зависящим от их формы, которая говорит о том, где в их структуре могут быть функциональные области, а где – слабые звенья.

          Первое представление о семье как целом терапевт получает после первичного исследования определенных базовых аспектов ее структуры. Уже на основании простейшей информации, полученной из телефонного разговора при назначении первого сеанса или из истории болезни, заполненной при поступлении в клинику, терапевт может сделать некоторые предположения относительно данной семьи. Например, сколько человек в нее входят и где они живут? Каков возраст членов семьи? Не играет ли здесь роли один из обычных переходных периодов, которые вызывают стресс в каждой семье? Еще одним ключом к пониманию возможных сильных и слабых сторон каждой семьи-клиента может служить формулировка проблемы. Эти простые элементы позволяют терапевту строить те или иные догадки относительно данной семьи, которыми он и будет руководствоваться на первых порах, прощупывая организацию семьи.

          Самая непосредственная нить – это состав семьи. Определенные сочетания подсказывают определенные направления исследования. Чаще всего встречаются следующие формы семьи: семьи-"па-де-де", семьи, состоящие из трех поколений, семьи с делегированием обязанностей, семьи-"аккордеоны", бродячие семьи и опекунские семьи.

          Семьи-'па-де-де"Представьте себе семью, состоящую всего из двух человек. Терапевт может предположить, что эти два человека, вероятно, в значительной мере полагаются друг на друга. Если это мать и ребенок, то ребенок может проводить много времени в обществе взрослых. Он может хорошо владеть навыками речи, а благодаря частым взаимодействиям с взрослыми раньше своих ровесников проявлять интерес к взрослым проблемам и выглядеть более развитым. Он может проводить меньше времени с ровесниками, чем обычный ребенок, иметь с ними меньше общего и уступать им в подвижных играх. Мать же имеет возможность при желании уделять ребенку больше индивидуального внимания, чем если бы ей приходилось заниматься еще и мужем или другими детьми. В результате она может прекрасно чувствовать настроение ребенка, уметь удовлетворять его потребности и отвечать на его вопросы. Больше того, у нее может появиться тенденция проявлять к ребенку чрезмерное внимание, поскольку ей больше не на ком сосредоточиваться. Может оказаться, что ей не с кем обсудить свои наблюдения. В результате могут возникнуть интенсивные взаимоотношения, благоприятствующие взаимной зависимости и в то же время взаимной неприязни.

          Другой пример семьи"па-де-де» – пожилая пара, чьи дети уже не живут с ними. Иногда говорят, что такие люди страдают синдромом опустевшего гнезда. Еще один пример – родитель и взрослый единственный ребенок, живущие вместе с самого рождения ребенка.

          Любая семейная структура, какой бы жизнеспособной она ни была, всегда имеет потенциальные слабые стороны или слабые звенья в цепи. Структура из двух человек может превратиться в нечто вроде лишайника, когда обе личности находятся в почти симбиотической зависимости друг от друга. Эту возможность терапевт должен проверить. Если его наблюдения покажут, что чрезмерная сосредоточенность друг на друге мешает потенциальному функционированию обоих членов семьи, он будет планировать свое вмешательство так, чтобы провести границы между людьми составляющими паруй в то же время открыть границы, не позволяющие каждому из них вступать во взаимоотношения с другими. Терапевт может исследовать внесемейные источники поддержки или интереса данной семьи, чтобы поставить под сомнение ее восприятие реальности по типу "мы – остров".

          Семьи, состоящие из трех поколенийРасширенная семья, которая состоит из различных поколений, живущих вместе, – наиболее распространенный во всем мире тип семьи. Важность работы с тремя поколениями, независимо от их возможной географической разобщенности, подчеркивали многие терапевты. Однако в западном урбанистическом контексте семья, состоящая из многих поколений, более характерна для нижних слоев среднего класса и еще более низких социально-экономических групп. Поэтому у терапевта может появиться тенденция рассматривать такую форму семьи с точки зрения ее недостатков, вместо того чтобы выявлять источники ее адаптационных возможностей.

          Расширенная семья создает возможность разделения функций между несколькими ее поколениями. Организация взаимной поддержки и сотрудничества в повседневных заботах может отличаться большой гибкостью, свойственной таким семьям, и часто высоким совершенством. Этот тип организации требует для себя такого контекста, в котором семья и внесемейная среда постоянны и гармоничны. Как и любая форма семьи, расширенная семья нуждается в социальном контексте, который ее дополняет.

          Работая с семьями, состоящими из трех поколений, семейные терапевты должны остерегаться своей склонности разделять их на части. Часто терапевт стремится вычленить нуклеарную семью. В семье, состоящей из матери, бабушки и ребенка, он нередко прежде всего задаст вопрос: "Кто выполняет для ребенка функции родителя?» Если родительские функции возложены на бабушку, то картограф, сидящий в терапевте, начинает изобретать стратегии реорганизации этой семьи с тем, чтобы основную родительскую ответственность за ребенка взяла на себя "настоящая мать", а бабушка оказалась отодвинута на второй план. Такую приверженность семейного терапевта культурным нормам следует несколько сдерживать, поскольку очень может быть, что с точки зрения терапии с такой семьей из трех поколений окажется полезнее работать в рамках системы сотрудничества (имея целью дифференциацию функций), а не навязывать ей структуру, которая соответствовала бы культурной норме.

          Терапевту важно выяснить, какое индивидуальное устройство свойственно данной семье. Возможно, бабушка живет при дочери и внуке. Но возможно также, что бабушка – глава дома, а мать и ребенок находятся под ее опекой. А может быть, здесь существует четко разграниченная структура, в которой оба взрослых равноправны и один из них функционирует как основной родитель ребенка? Сотрудничают ли взрослые в рамках этой организации, имея различные специализированные функции, или оба они борются за первенствующее положение? И если так, то не находится ли ребенок в союзе с одной из женщин против другой?

          Существуют различные формы семей, состоящих из трех цоколений, начиная с комбинации из родителя-одиночки, деда или бабушки и ребенка и кончая сложной сетью самостоятельных родственных систем, которым необязательно жить в том же доме, чтобы оказывать на него большое влияние. Возможно, терапевту нужно будет установить, кто на самом деле входит в "семью", из скольких членов она состоит и каков уровень их контакта с этой более широкой сетью. Влияние такой расширенной семьи на функции нуклеарной семьи никогда не следует недооценивать.

          Возможное слабое звено в семье, состоящей из нескольких поколений, – иерархическая организация. Когда расширенная семья из трех поколений обращается за терапевтической помощью и один из ее членов выступает в качестве носителя симптома, терапевт должен изучить коалиции между представителями разных поколений, которые могут превращать одного из членов семьи в "козла отпущения» или нарушать функции тех или иных холонов. В некоторых дезорганизованных расширенных семьях взрослые могут занимать отстраненное положение, подчиняясь действию центробежных сил. В таких случаях исполнительные функции, включая воспитание детей, могут оказаться недостаточно определенными и "проваливаются в трещины". Эта проблема часто наблюдается в бедных, чрезмерно обремененных заботами семьях, живущих в трущобах и лишенных социальных систем поддержки. Проведение более определенных границ между холонами может способствовать дифференциации функций и облегчать сотрудничество.

          Семья с делегированием обязанностейМногодетные семьи сейчас в нашей культуре не так широко распространены, как прежде. Когда-то иметь множество детей было нормой. Дети считались богатством семьи. Времена изменились, однако структурные взаимоотношения, наблюдающиеся в большинстве многодетных семей, остались теми же. Когда тот или иной институт становится слишком большим, власть в нем приходится делегировать. При наличии в доме многочисленных детей обычно на одного или, возможно, на нескольких старших детей возлагаются родительские обязанности. Эти дети-родители берут на себя функции выращивания остальных детей в качестве представителей родителей.

          Такое внутреннее устройство семьи эффективно, пока обязанности ребенка-родителя четко определены настоящими родителями и не выходят за пределы его возможностей с учетом степени его развития. При этом ребенок-родитель оказывается исключенным из подсистемы сиблингов и выдвигается в подсистему родителей. Такое положение имеет свои привлекательные стороны, поскольку ребенок получает прямой доступ к родителям, и у него лучше развиваются навыки управления. Подобные схемы прекрасно функционировали на протяжении тысячелетий. Многие терапевты сами когда-то были детьми-родителями. Однако структура многодетной семьи способна дать здесь трещину, и терапевт должен отдавать себе в этом отчет.

          Когда на ребенка-родителя возлагается непосильная для него ответственность или когда он не наделен властью, достаточной для выполнения своих функций, он может стать носителем симптома. Дети-родители по определению занимают промежуточное положение. Такой ребенок чувствует себя исключенным из контекста сиблингов, но не вполне принятым в родительский холон. От этого страдает важный контекст социализации в подсистеме сиблингов. Более того, наличие ребенка-родителя может помешать воспитанию младших детей, которое должны осуществлять родители.

          В ходе терапии может оказаться полезным прибегнуть к проведению границ, перестраивающих родительскую подсистему без участия ребенка-родителя, и проводить сеансы с одними лишь сиблингами, реорганизуя роль ребенка-родителя в подсистеме сиблингов. Или же, если родительская подсистема уже и так перегружена, ответственность за поддержку родительской подсистемы можно более равномерно распределить между другими сиблингами.

          Семья – "аккордеон"В некоторых семьях один из родителей подолгу отсутствует. Классический пример – семьи военнослужащих. Когда один из супругов уезжает, остающийся вынужден брать на себя дополнительные воспитательные, управляющие и руководящие функции, иначе дети окажутся лишены этого вообще. На какое-то время родительские функции оказываются сосредоточенными в руках одного человека, и семья приобретает форму неполной – семьи с одним родителем. Возложение добавочных функций на супруга, остающегося дома, наносит ущерб сотрудничеству между супругами. Дети могут еще больше усиливать разобщение родителей, что нередко приводит даже к закреплению за ними ролей "хорошего отца и плохой, бросившей семью матери"; при такой организации семьи возникает тенденция к отторжению родителя, оказавшегося на периферии.

          Подобная семья"аккордеон» может обратиться за терапевтической помощью, если находившийся в разъездах родитель меняет работу и становится в семье постоянным персонажем. В этот момент организация функций в семье должна измениться, поскольку прежняя программа мешает возникновению новых функций с участием отсутствовавшего супруга. Родитель, находившийся на периферии, должен вновь занять значимое положение.

          В таких ситуациях, как и в другие переходные моменты, терапия должна включать в себя не только реструктурирующие, но и воспитательные приемы. Семья должна осознать, что она, в сущности, превратилась в "новую» семью. Усвоить такое представление нелегко, поскольку "составные части» семьи прожили вместе долгое время, и новой становится только форма семьи.

          Бродячие семьиНекоторые семьи постоянно переезжают с места на место – например, семьи, живущие в гетто, которые скрываются, когда их задолженность по квартирной плате становится слишком большой, или семьи служащих крупных корпораций, которых постоянно перебрасывают с одного места работы на другое. В других семьях "бродячим» оказывается их состав. Это чаще всего случается тогда, когда родитель-одиночка вступает в многочисленные, следующие одна за другой любовные связи. Отец может часто менять любовниц, каждая из которых становится потенциальной супругой и родительницей. Такая конфигурация может быть не замечена терапевтом при первом контакте, однако по мере работы с семьей она проясняется.

          Если меняющийся контекст затрагивает значимых взрослых, для терапевта важно выяснить историю семьи и определить, не является ли ее организация, которая выглядит стабильной, на самом деле переходной. Затем одной из функций терапевта становится помощь семье в четком определении ее организационной структуры. Если меняется место жительства, то утрачиваются системы поддержки со стороны как семьи, так и общества. Для семьи это большая утрата. У детей, лишившихся прежнего общества ровесников и вынужденных входить в новый школьный контекст, может наблюдаться нарушение привычных функций. Если семья оказывается единственным контекстом поддержки в меняющемся мире, может пострадать се способность вступать в контакт с внесемейной средой.

          Терапевт должен отдавать себе отчет в том, что, когда семья в результате переезда лишается привычного контекста, ее члены переживают кризис и склонны функционировать на более низком уровне компетентности, чем в условиях поддерживающего внесемейного контекста. Поэтому в таких случаях приобретает большое значение оценка уровня компетентности и семьи как единого организма, и отдельных ее членов. Важно не считать такой кризис следствием семейной патологии. Семейный холон всегда представляет собой часть более широкого контекста. Когда разрушается этот более широкий контекст, разрушается и семья.

          Опекунские семьиРебенок, взятый на воспитание, – по определению временный член семьи. Сотрудники агентств по опеке подчеркивают, что принимающая семья не должна привязываться к ребенку и что следует избегать взаимоотношений по типу родитель-ребенок. Тем не менее между ребенком и опекунами часто устанавливаются такие связи, которые разрываются, когда ребенок переходит к другим опекунам или возвращается в свою прежнюю семью.

          Потенциальная проблема такой формы семьи состоит в том, что иногда она организуется как настоящая семья. Ребенок включается в семейную систему. Если после этого у него появляются симптомы, они могут быть результатом стрессов внутри семейного организма. Однако и терапевт, и семья могут решить, что такие симптомы у ребенка – следствие его жизненного опыта, приобретенного до вхождения в данную семью, или какой-то внутренней патологии, поскольку он всего лишь опекаемый ребенок и формально не является членом семьи.

          Следует оценить связь симптома с организацией семьи. Если симптоматика есть следствие вхождения ребенка в новую систему, то эта система функционирует так, как будто находится в критическом переходном состоянии. Наоборот, если ребенок уже полностью интегрирован в семью, его симптомы восходят к организации этой семьи и связаны со стрессами, которые у других членов семьи проявляются иначе.

          В последнем случае форму опекающей семьи дополнительно усложняет наличие агентства по опеке. Подобные агентства, уделяющие много времени и усилий подысканию хороших опекунов, нередко имеют тенденцию тщательно их оберегать. Своими действиями они могут препятствовать взаимному приспособлению ребенка и опекунов. В подобных случаях терапевт должен рассмотреть возможность привлечь сотрудника агентства к участию в терапевтическом контексте в качестве второго терапевта и работать вместе с ним, чтобы помочь всему семейному организму в целом, включая ребенка.

          По исходной информации часто можно судить не только об этих типах семей, но и о стадии развития семьи. Развитие семьи предполагает переходные периоды. Семьи меняются, адаптируясь к различным внешним условиям. Те или иные события на том или ином этапе развития семьи могут угрожать равновесию в ней. Многие семьи обращаются за терапевтической помощью именно потому, что находятся в переходном периоде, когда функционированию семьи мешают как потребность в переменах, так и механизмы противодействия отклонениям, приводимые в действие этой потребностью. Такие проблемы нарушения преемственности можно обнаружить в семьях с приемными родителями и в семьях с "привидениями".

          Семьи с приемными родителямиКогда в семью входит приемный родитель, он должен пройти процесс интеграции, который оказывается как более, так и менее успешным. Он может нс полностью влиться в новую семью, или же прежняя семейная единица может удерживать его на периферии. Дети могут ужесточить свои требования к родному родителю, обостряя стоящую перед ним проблему раздвоенности. В тех случаях, когда до нового брака родителя дети жили отдельно от него, они вынуждены приспосабливаться и к собственному родителю, и к приемному.

          Кризисы в этой форме семьи сравнимы с проблемами нового семейного организма; их нужно рассматривать как нормальные. Западная культура постулирует мгновенное возникновение семьи. После брачного обряда, как юридического, так и внеюридического, члены "слившейся» семьи спешат образовать семейные холоны. Однако они еще не успели стать функционально легитимными. Возможно, терапевту придется помочь такой семье, предложив ей различные планы постепенной эволюции. В некоторых случаях может оказаться полезным, чтобы члены обеих прежних семей вначале сохраняли свои функциональные границы и общались между собой как две сотрудничающие половины, решая возникающие проблемы по мере продвижения к созданию единого организма.

          Семьи с "привидением"Семья, пережившая смерть или уход одного из своих членов, может столкнуться с проблемами при перераспределении его обязанностей. Иногда в семье укореняется убеждение: "Вот если бы мать была жива, она бы знала, что нужно делать". Принятие на себя функций матери при этом становится актом неуважения к ее памяти. Прежние коалиции между членами семьи могут сохраняться так, как будто мать еще жива.

          Проблемы, возникающие в таких семьях, их члены могут переживать как незавершенность траура. Однако, если терапевт станет исходить из этого, он может закрепить ситуацию в семье, вместо того чтобы помочь ей двигаться в направлении новой организации. С точки зрения терапии, это семья в переходном состоянии. Прежние формы мешают развитию новых структур.

          В ходе осмысления терапевтом всей исходной информации о семье у него возникает теоретическое представление о ее структуре. Оно отражает ту конфигурацию, которую семья считает лежащей в ее основе. В это представление входят и элементарные сведения о стадии развития семьи и о возможных проблемах, свойственных этой стадии. Кроме того, если есть сведения, учитываются и религиозные взгляды, экономический статус и этнический фон семьи. Наконец, складывающаяся картина включает в себя возникшую проблему. Если ребенок плохо развивается, терапевт должен проверить, нет ли дисфункции во взаимодействиях мать-ребенок. Если ребенок "не слушается", он должен искать в семейной иерархии тех его взрослых союзников, которые поддерживают его непослушание.

          Некоторые симптомы ясно указывают на определенные структурные особенности семей. Поэтому "возникающая проблема» заставляет работать воображение любого опытного терапевта. Она немедленно вызывает у него в памяти страницу из какой-нибудь книги по психологии, или лицо какого-нибудь ребенка, с которым ему приходилось иметь дело ранее, или какую-то другую семью с аналогичными проблемами. Эти образы помогают сформировать первоначальный набор гипотез, которые терапевт попытается применить к данной семье.

          Неуправляемые семьиИмея дело с семьями, в которых у одного из членов проявляются симптомы неуправляемости, терапевт исходит из того, что существуют проблемы либо в области иерархической организации семьи, либо в исполнении функций управления в родительской подсистеме, либо в степени близости между членами семьи, либо во всех этих областях сразу.

          Проблемы управляемости могут быть различными в зависимости от стадии развития членов семьи. В семьях с маленькими детьми одна из наиболее распространенных проблем, заставляющих обращаться к специалистам по детской психологии, – это дошкольник, которого родители характеризуют как "чудовище", не желающее соблюдать никаких правил. Когда тиран весом в двадцать килограммов терроризирует целую семью, следует предположить, что у него есть сообщник. Чтобы тиран ростом метр с кепкой возвышался над всеми остальными членами семьи, он должен стоять на плечах у кого-то из взрослых. В любом случае терапевт вполне может исходить из того, что супруги считают друг друга никуда не годными, и это наделяет третью сторону – тирана – властью, устрашающей и для него самого, и для всей остальной семьи.

          Цель терапии в такой ситуации – реорганизация семьи, связанная с налаживанием сотрудничества между родителями и соответствующим понижением "ранга» ребенка. Выработка четкой иерархии, в которой контроль над исполнительной подсистемой принадлежит родителям, требует терапевтического воздействия, которое оказывает влияние на весь родительской холон.

          В семьях с детьми-подростками проблемы управляемости могут быть связаны с неспособностью родителей перейти со стадии заботы о малыше на стадию уважения к подростку. В этой ситуации прежние программы, хорошо послужившие в то время, когда дети были маленькими, мешают выработке новой формы семьи. Возможно, дети уже освоились с новым уровнем своего развития, в то время как родители на этой стадии собственного развития еще не выработали новых альтернатив.

          Заботливый родитель может быть чрезмерно сосредоточен на ребенке-подростке и стремится контролировать любые его действия. В таких ситуациях блокирование чрезмерной сосредоточенности может усилить контакты между родительским холоном и ребенком, что будет способствовать исследованию альтернатив.

          Вообще говоря, когда терапевт имеет дело с конфликтными семьями, в которых есть дети-подростки, наилучший способ действий для него – придерживаться средней линии. Он должен поддерживать право родителей выдвигать определенные требования и рассчитывать на уважение к их позиции. С другой стороны, он должен поддерживать требования перемен, исходящие от подростков.

          В семьях с малолетними правонарушителями возможность управления со стороны родителей зависит от факта их присутствия. Правила существуют лишь постольку, поскольку родители находятся рядом и могут заставить их выполнять. Ребенок усваивает, что в одном контексте есть определенные правила, однако в других контекстах их можно не придерживаться. При такой организации родители стремятся осуществлять как можно больше управляющих воздействий, что часто оказывается неэффективным. Родитель чего-то требует, ребенок не подчиняется, родитель снова требует и т.д. По взаимному согласию ребенок реагирует на требования родителей лишь после того, как они высказаны определенное число раз.

          Стереотипы общения в таких семьях часто хаотичны. Люди не рассчитывают на то, что их услышат, и становится важным не столько содержание взаимоотношений, сколько их выражение. Общение предоставляется организованным вокруг мелких, не связанных между собой аффективных взаимодействий.

          Когда в таких семьях несколько детей, важным контекстом для начала организации новой формы семьи и проведения значимых границ может быть подсистема сиблингов. Другие приемы терапии для таких семей описаны Минухиным с соавторами.

          В семьях, где с детьми плохо обращаются, система не в состоянии контролировать деструктивные реакции родителей на детей. Обычно такие родители лишены систем поддержки. Они относятся к детям так, словно те – всего лишь продолжение их самих. Любое действие ребенка воспринимается родителем как его личная реакция. В такой ситуации родители не имеют собственного взрослого контекста, в котором они чувствовали бы себя компетентными. Семья слишком часто становится единственным полем, где родитель проявляет свою власть и компетентность, принимающие форму агрессии. Обмениваться ударами люди могут только в ближнем бою, – и поэтому родители, плохо обращающиеся с детьми, появляются лишь в подсистемах, члены которых чрезмерно сосредоточены друг на друге.

          Иногда плохое обращение с ребенком организовано вокруг чрезмерно сосредоточенной друг на друге пары, состоящей из одного родителя и одного ребенка. Обычно это мать и ее ребенок, а отец нападает на них обоих без разбора, как на двух своих врагов, находящихся в союзе между собой. В таких семьях плохое обращение супругов друг с другом выплескивается на ребенка.

          Семьи с детьми, отстающими в развитии, иногда относят к той же категории, что и семьи, где плохо обращаются с детьми, потому что в обоих случаях ребенок в конечном счете оказывается в опасности. Однако между такими семьями есть существенные различия. Отставание в развитии связано не с ситуацией чрезмерной близости, а, наоборот, с неспособностью родителей реагировать на потребности ребенка. Это, в сущности, разобщенная структура. Мать не докармливает ребенка, потому что отвлекается чем-то в тот момент, когда ребенок сосет ее грудь или бутылочку с молоком. В таких ситуациях терапия требует не проведения границ, рекомендуемого при плохом обращении с детьми, а привлечения родителей к заботе о детях.

          Существует два типа семей, в которых у детей наблюдается школофобия. В одних случаях школофобия – это проявление организации, близкой к преступной. В других ситуация такая же, как в семьях, где дети страдают психосоматикой. Чрезмерная сосредоточенность ребенка на каком-то из членов семьи заставляет его сидеть дома, чтобы составить тому компанию.

          Психосоматические семьиКогда предмет жалоб – психосоматическая проблема у одного из членов семьи, для структуры семьи характерна чрезмерная заботливость. Такая семья, по-видимому, функционирует лучше всего, когда кто-то в ней болен. К особенностям подобных семей относятся излишнее стремление оберегать друг друга, сверхпереплетенность или чрезмерная сосредоточенность членов семьи друг на друге, неспособность к разрешению конфликтов, огромные усилия, прилагаемые для поддержания мира или избегания конфликтов, и крайняя жесткость структуры. Это не жесткость противостояния, она скорее напоминает способность воды, пройдя между пальцев, тут же снова приобретать первоначальную форму. Эти семьи выглядят как нормальные американские семьи. Они добрые соседи, они не ссорятся, в них все очень преданы друг другу и заботливы – в общем, идеальная семья.

          Одна из проблем, с которыми сталкивается терапевт, работая с подобной семьей, и состоит в том, что они так симпатичны. Они как будто готовы во всем идти ему навстречу. Терапевту может показаться, что они сотрудничают с ним, однако все его усилия разобраться в проблемах таких семей оказываются тщетными, и он легко втягивается в трясину их установки на мир любой ценой.

          Фромм Э. Теория любви(СНОСКА:Фромм Э. Искусство любви. – Мн.: ТПЦ «Полифакт», 1990 – С. 8-49.)

          1. Любовь-ответ на проблему человеческого существованияЛюбая теория любви должна начинаться с теории человека, человеческого существования. Хотя мы обнаруживаем любовь, вернее эквивалент любви, уже у животных, их привязанности являются, в основном, частью их инстинктивной природы; у человека же действуют лишь остатки этих инстинктов. Что действительно существенно в существовании человека так это то, что он вышел из животного царства, из сферы инстинктивной адаптации, переступил пределы природы. И все же однажды оторвавшись от нее, он не может вернуться к ней; однажды он был изгнан из рая – состояния первоначального единства с природой – и ангел с огненным мечом преградит ему путь, если б он захотел вернуться. Человек может идти только вперед, развивать свой разум, находя новую гармонию, человеческую гармонию вместо дочеловеческой, которая безвозвратно утеряна. Когда человек родится – как весь человеческий род, так и отдельный индивидум – он оказывается перенесенным из ситуации, которая была определенной, Как определенны инстинкты, в ситуацию, которая неопределенна, неясна, открыта. Ясность существует только относительно прошлого – а относительно будущего ясно только, что когда-нибудь да наступит смерть.

          Человек одарен разумом, он есть сознающая себя жизнь, он осознает себя, своего ближнего, свое прошлое и возможности своего будущего. Это осознание себя, как отдельного существа, осознание краткости собственной жизни, того, что не по своей воле рожден и вопреки своей воле умрет, что он может умереть раньше, чем те, кого он любит, или они раньше его, и осознание собственного одиночества и отделенности, собственной беспомощности перед силами природы и общества – все это делает его отчужденное, разобщенное с другими существование невыносимой тюрьмой. Он стал бы безумным, если бы не мог освободиться из этой тюрьмы, покинуть ее, объединившись в той или иной форме с людьми, с окружающим миром.

          Переживание отделенности рождает тревогу, оно является источником всякой тревоги. Быть отделенным значит быть отторгнутым, не имея никакой возможности употребить свои человеческие силы. Быть отделенным это значит быть беспомощным, неспособным активно владеть миром – вещами и людьми, это значит, что мир может наступать на меня, а я при этом неспособен противостоять ему. Таким образом, отделенность – это источник напряженной тревоги. Кроме того, она рождает стыд и чувство вины. Это переживание вины и стыда в связи с отделенностью выражено в библейском рассказе об Адаме и Еве. После того, как Адам и Ева вкусили от «древа познания добра и зла", после того как они ослушались (нет добра и зла, пока нет свободы ослушания), после того, как они стали людьми, высвободившись из первоначальной животной гармонии с природой, т. е. после их рождения в качестве человеческих существ, – они увидели, что «они нагие, и устыдились". Должны ли мы предположить, что миф, такой древний и простой как этот, несет в себе стыдливую мораль, свойственную девятнадцатому веку, и что самая главная вещь, которую эта история желает нам сообщить, состоит в том, что они пришли в смущение, увидев, что их половые органы открыты посторонним взглядам? Едва ли это так. Понимая эту историю в викторианском духе, мы утратим главную ее мысль, которая, как нам кажется, состоит в следующём: после того, как мужчина и женщина начали осознавать самих себя и друг друга, они осознали свою отдельность и свое различие из-за принадлежности к разным полам. «Но как только они поняли свою отделенность, они стали чужими друг другу, потому что они еще не научились любить друг друга (что вполне понятно хотя бы из того, что Адам защищал себя, обвиняя Еву, вместо того, чтобы пытаться защитить ее). Осознание человеческой отдельности без воссоединения в любви это источник стыда и в то же время это источник вины и тревоги. Таким образом, глубочайшую потребность человека составляет потребность преодолеть свою отделенность, покинуть тюрьму своего одиночества. Полная неудача в достижении этой цели означает безумие, потому что панический ужас перед полной изоляцией может быть преодолен только таким радикальным отходом от всего окружающего мира, чтобы исчезло чувство отдельности, чтобы внешний мир, от которого человек отделен, сам перестал существовать.

          Во все времена во всех культурах перед человеком стоит один и тот же вопрос: как преодолеть отделенность, как достичь единства, как выйти за пределы своей собственной индивидуальной жизни и обрести единение. Этот вопрос оставался тем же для примитивного человека, жившего в пещерах, для кочевника, заботившегося о своих стадах, для крестьянина в Египте, для финикийского купца, для римского солдата, для средневекового монаха, для японского самурая, для современного клерка и фабричного рабочего. Вопрос остается тем же самым, потому что той же самой остается его основа: человеческая ситуация, условия человеческого существования. Ответы различны. На этот вопрос можно ответить поклонением животным, людскими жертвами, милитаристским захватом, погружением в роскошь, аскетическим отречением, одержимостью работой, художественным творчеством, любовью к богу и любовью к человеку. Хотя существует много ответов – набор которых и является человеческой историей – они тем не менее не бесчисленны. Напротив, если не брать в расчет малые различия, которые касаются скорее отдельных частностей, чем сути дела, то придется признать, что существует только ограниченное число ответов, которые были даны и могли быть даны человеком в различных культурах, в которых он жил. История религии и философии это история этих ответов, их разнообразия, как и их ограниченности.

          Ответ в определенной степени зависит от уровня индивидуальности, достигнутой человеком. У младенца «я» уже развито, но еще очень слабо, он не чувствует отделенности, пока мать рядом. От чувства отделенности его оберегает физическое присутствие матери, ее груди, ее тела. Только начиная с той поры, когда в ребенке развивается чувство своей отделенности и индивидуальности, ему становится недостаточно уже присутствия матери, и начинает возрастать потребность иными путями преодолеть отделенность.

          Сходным образом человеческий род в своем младенчестве еще чувствовал единство с природой. Земля, животные, деревья – все еще составляли мир человека. Он отождествлял себя с животными, и это выражалось в ношении звериных масок, Поклонении тотему животного и животным-богам. "Но чем больше человеческий род порывал с этими первоначальными узами, чем более он отделялся от природного мира, тем более напряженной становилась потребность находить новые пути преодоления отделенности.

          Один путь достижения этой цели составляет все виды оргиастических состояний. Они могут иметь формул транса, в который человек вводит себя сам или с помощью наркотиков. Многие ритуалы примитивных племен представляют живую картину такого типа решения проблемы. В трансовом состоянии экзальтации исчезает внешний мир, а вместе с ним и чувство отделенности от него. Ввиду того, что эти ритуалы практиковались сообща, сюда прибавлялось переживание слиянности с группой, которое делало это решение еще более эффективным. Близко связано и часто смешивается с этим оргиастическим решением проблемы сексуальное переживание. Сексуальное удовлетворение может вызвать состояние, подобное производственному или действием определенных наркотиков. Обряды коллективных сексуальных оргий были частью многих примитивных ритуалов. Кажется, что после оргиастического переживания человек может на некоторое время расстаться со страданием, которое во многом проистекает из его отделенности. Постепенно тревожное напряжение опять нарастает и снова спадает благодаря повторному исполнению ритуала.

          Пока эти оргиастические состояния входят в общую практику племени, они не порождают чувства тревоги и вины. Поступать так – правильно и даже добродетельно, потому что это путь, которым идут все, одобренный и поощряемый врачевателями и жрецами; следовательно, нет причины чувствовать вину или стыд. Дело совершенно меняется, когда то же самое решение избирается индивидом в культуре, которая рассталась с этой общей практикой. Формами, которые индивид выбирает в неоргиастической культуре, являются алкоголизм и наркомания. В противоположность тем, кто участвует в социально одобренном действии, такие индивиды страдают от чувства виновности и угрызений совести. Хотя они пытаются бежать от отделенности, находя прибежище в алкоголе и наркотиках, они чувствуют еще большее одиночество после того, как оргиастические переживания заканчиваются, и тогда растет необходимость возвращаться в свое прибежище как можно чаще и интенсивнее. Мало чем отличается от этого прибежища сексуальное оргиастическое решение проблемы. В определенном смысле, это естественная и нормальная форма преодоления отделенности и частичный ответ на проблему изоляции. Но для многих индивидов, чья отделенность не преодолима иными способами, источник сексуального удовлетворения обретает ту функцию, которая делает его не слишком отличимым от алкоголизма и наркомании. Оно становится отчаянной попыткой избежать тревоги, порождаемой отделенностью, и в результате ведет к еще большему увеличению чувства отделенности, поскольку сексуальный акт без любви никогда не может перекинуть мост над пропастью, разделяющей два человеческих существа. Разве что на краткий миг.

          Все формы оргиастического союза характеризуются тремя чертами: они сильны и даже бурны; они захватывают всего человека целиком – и ум, и тело; они преходящи и периодичны. Прямую противоположность им составляет форма единства, которая наиболее часто избиралась людьми в качестве решения как в прошлом, так и в настоящем: единство, основанное на приспособлении к группе, ее обычаям, практике и верованиям. Здесь мы опять же обнаруживаем значительное различие.

          В примитивном обществе группа мала, она состоит из тех, кто связан меж собой узами крови и земли. С развитием культуры группа увеличивается: она становится сообществом граждан полиса, сообществом граждан большого государства, сообществом членов церкви. Даже бедный римлянин испытывал чувство гордости, потому что он мог сказать civis romanus sum (СНОСКА: Я – римский гражданин (лат.). Рим и империя были его семьей, его домом, его миром. Единение с группой является еще и ныне в современном западном обществе» преобладающим способом преодоления отделенности. Это единство, в котором индивид в значительной степени утрачивает себя, цель его в том, чтобы слиться со стадом. Если я похож на кого-то еще, если я не имею отличающих меня чувств или мыслей, если я, в привычках, одежде, идеях приспособлен к образцам группы, я спасен, спасен от ужасающего чувства одиночества. Чтобы стимулировать приспособляемость, диктаторские системы используют угрозы и насилие, демократические страны – внушение и пропаганду. Правда, между двумя системами существует одно большое различие. В демократических странах не приспособленность возможна и, фактически, отсутствует не полностью; в тоталитарных системах только некоторые редкие герои и мученики могут отказаться от послушания. Но вопреки этой разнице демократические общества демонстрируют поразительный уровень приспособленчества. Причина здесь в том, что должен же существовать ответ на запрос в единении, и если нет другого или лучшего ответа, тогда господствующим становится единение стадного приспособленчества. Только тот вполне может понять, как силен страх оказаться непохожим, отличающимся, страх отойти на несколько шагов от стада, кто понимает глубину потребности в единстве. Иногда этот страх не приспособиться рационализируется как страх перед практическими опасностями, которые угрожают не конформисту. Но на самом деле люди хотят приспособиться в гораздо большей степени, чем они вынуждены приспосабливаться. По крайней мере, в западных демократиях.

          Большинство людей даже не осознают своей потребности в приспособлении. Они живут с иллюзией, что они следуют своим собственным идеям и наклонностям, что они оригинальны, что они приходят к своим убеждениям в результате собственного раздумия – и что это просто так получается, что их идеи схожи с идеями большинства. Согласие всех служит доказательством правильности «их» идей. Поскольку все же существует потребность чувствовать некоторую индивидуальность, то такая потребность удовлетворяется при помощи незначительных отличий: инициалы на сумке или свитере, вывеска с названием банковского кассира, принадлежность к демократической или, напротив, к республиканской партии, к клубу ЭЛКС, а не к клубу Шрайнерс, становятся выражением индивидуальных отличий. Рекламируемый лозунг «это другое» (it is different) показывает эту патетическую потребность в отличии, тогда как в действительности оно здесь малосущественно.

          Эта все возрастающая тенденция к уничтожению различий тесно связана с пониманием и переживанием равенства, как оно развилось в наиболее передовых индустриальных обществах. Равенство означало, в религиозном контексте, что все мы дети бога, что все мы обладаем одной и той же человеко-божеской субстанцией, что все мы едины. Оно означало также, что должны уважаться все различия между индивидами, что хотя и верно, что все мы составляем единство, но так же верно, что каждый из нас является уникальной сущностью, космосом в себе. Такое утверждение уникальности индивида выражено, например, в положении Талмуда: «Кто сохранит одну жизнь, это все равно, как если бы он спас весь мир; кто уничтожит одну жизнь – это все равно, как если бы он уничтожил весь мир". Равенство, как условие развития индивидуальности, имело значение также в философии западного Просвещения. Оно означало (будучи наиболее ясно сформулировано Кантом), что никакой человек не может быть средством для целей другого человека. Все люди равны, поскольку все они цели и только цели, и ни в коем случае не средства друг для друга. Следуя идеям Просвещения, социалистические мыслители разных школ определяли равенство как отмену эксплуатации, использования человека человеком, независимо от того, жестоко это использование или «человечно".

          В современном капиталистическом мире понятие равенства изменилось. Под равенством понимают равенство автоматов: людей, которые лишены индивидуальности. Равенство сегодня означает «тождество» в большей степени, чем «единство". Это тождество абстракций, людей, которые работают на одних и тех же работах, имеют похожие развлечения, читают одни и те же газеты, имеют одни и те же чувства и идеи. В этом положении приходится с некоторым скептицизмом смотреть на иные достижения, обычно восхваляемые, как некие знаки нашего прогресса, как например, равенство женщин. Нет необходимости говорить, что я не выступаю против равенства женщин; но положительный аспект этого стремления к равенству не должен никого вводить в заблуждение. Это часть общего стремления к уничтожению различий. Равенство покупается дорогой ценой: женщина становится равной, потому что она больше не отличается от мужчины. Утверждение философии Просвещения 1'ame ne pas de sexe – душа не имеет пола – стала общей практикой. Полярная противоположность полов исчезает, и с ней – эротическая любовь, основанная на этой полярности. Мужчина и женщина стали похожими, а не равными, как противоположные полюса. Современное общество проповедует идеал неиндивидуализированной любви, потому что нуждается в похожих друг на друга человеческих атомах, чтобы сделать их функцией в массовом агрегате, действующей исправно, без трений; чтоб все повиновались одним и тем же приказам, и при этом каждый был бы убежден, что он следует своим собственным желаниям. Как современная массовая продукция требует стандартизации изделий, так и социальный процесс требует стандартизации людей, и их стандартизация называется «равенством".

          Единение посредством приспособления не бывает сильным и бурным. Оно осуществляется тихо, диктуется шаблоном и именно по этой причине часто оказывается недостаточным для усмирения тревоги одиночества. Случаи алкоголизма, наркомании, эротомании и самоубийств в современном западном обществе являются симптомами этой относительной неудачи в приспособлении. Более того, этот выход из проблемы затрагивает, в основном, ум, а не тело, и потому он не идет ни в какое сравнение с оргиастическим решением проблемы. Стадный конформизм обладает только одним достоинством: он стабилен, а не периодичен. Индивид осваивает образец приспособления в возрасте трех-пяти лет, и впоследствие уже никогда не утрачивает контакта со стадом. Даже похороны воспринимаются человеком как свое последнее значительное социальное дело, совершаются в строгом соответствии с образцом.

          В добавление к приспособлению, как, пути спасения от тревоги, порождаемой одиночеством, следует учитывать другой фактор современной жизни: роль шаблона работы и шаблона развлечений. Человек становится, как говорят, «от девяти до пяти", частью армии рабочих или бюрократической армии клерков и управляющих. У него мало инициативы, его задачи предписаны организацией данной работы, и существует мало различия даже между теми, кто на верху лестницы, и теми, кто внизу. Все они выполняют задачи, предписанные структурой организации, с предписанной скоростью и в предписанной манере. Даже их чувства предписаны: бодрость, терпимость, надежность, чувство собственного достоинства и способность без трений вступать в контакт с другими людьми. Развлечения тоже сходным образом заданы, хотя и не так жестко. Книги выбираются книжными клубами, фильмы и зрелища – хозяевами театров и кинотеатров, которые оплачивают рекламу. Отдых тоже унифицирован: в воскресенье автомобильная прогулка, сбор у телевизора, партия в карты, дружеская вечеринка. От рождения до смерти, от субботы до субботы, с утра до вечера – все проявления жизни заданы заранее и подчинены шаблону. Как может человек, захваченный в эту сеть шаблона, не забыть, что он человек, уникальный индивид, тот единственный, кому дан его единственный шанс прожить жизнь, с надеждами и разочарованиями, с печалью и страхом, со стремлением любить и ужасом перед уничтожением и одиночеством?

          Третий путь обретения единства состоит в творческой деятельности, в том, чтобы стать артистом или мастером. В любом виде творческой работы творческий человек объединяет себя со своим материалом, репрезентирующим внешний мир. Делает ли столяр стол, создает ли ювелир элемент драгоценного изделия, выращивает ли крестьянин свое зерно, рисует ли художник картину, во всех видах творческой деятельности творец и его предмет становятся чем-то единым, в процессе творения человек объединяет себя с миром. Это однако верно только для созидательного труда, труда, в котором я сам планирую, произвожу, вижу результат своего труда. В современном рабочем процессе клерка, рабочего на бесконечном конвейере мало что осталось от этого объединяющего свойства труда. Рабочий стал придатком машины или бюрократической организации. Перестал быть самим собой – а значит для единения не осталось места, если не считать единения приспособления.

          Единение, достигаемое в созидательной работе, не межличностно; единение, достигаемое в оргиастическом слиянии, – преходяще; единение, достигаемое приспособлением – это только псевдо-единение. Следовательно, они дают только частичные ответы на проблему существования. Полный ответ – в достижении межличностного единения, слияния с другим человеком, в любви.

          Желание межличностного слияния – наиболее мощное стремление в человеке. Это наиболее фундаментальное влечение, это сила, которая заставляет держаться вместе членов человеческого рода, клана, семьи, общества. Неудача в его достижении ведет к безумию или уничтожению – уничтожению себя и других. Без любви человечество не могло бы просуществовать и дня. Однако ж, если мы называем достижение межличностного союза любовью, мы сталкиваемся с серьезной трудностью. Слияние может быть достигнуто различными способами, и различие их имеет не меньше значения, чем то общее, что свойственно различным формам любви. Все ли они должны называться любовью? Или мы должны сохранить слово «любовь» только для особенного вида единения, которое имеет идеальную ценность во всех великих гуманистических религиях и философских системах прошедших четырех тысячелетий истории Запада и Востока?

          Как и во всех семантических проблемах, ответ может быть только произвольным. Важно, чтобы мы знали, какой вид единения мы имеем в виду, когда говорим о любви. Или мы имеем в виду любовь, как зрелый ответ на проблему существования, или мы говорим о незрелых формах любви, которые могут быть названы симбиотическим союзом. На следующих страницах я буду называть любовью только первую форму. А начну обсуждение «любви» с последней.

          Симбиотическре единство имеет свою биологическую модель в отношениях между беременной матерью и отцом. Они являются двумя существами и в то же время чем-то единым. Они живут «вместе» (sym-biosis), они необходимы друг другу. Плод – часть матери, он получает все необходимое ему от нее. Мать это как бы его мир, она питает его, защищает, но также и ее собственная жизнь усиливается благодаря ему. В этом симбиотическом единстве два тела психически независимы, но тот же вид привязанности может существовать и в психологической сфере.

          Пассивная форма симбиотического единства – это подчинение, или, eсли воспользоваться клиническим термином, – мазохизм. Мазохист избегает невыносимого чувства изоляции и одиночества, делая себя неотъемлемой частью другого человека, который направляет его, руководит им, защищает его, является как бы его жизнью и кислородом. Мазохист преувеличивает силу того, кому отдает себя в подчинение: будь то человек или бог. Он – все, я – ничто, я всего лишь часть его. Как часть, я часть величия, силы, уверенности. Мазохист не должен принимать решений, не должен идти ни на какой риск; он никогда не бывает одинок, но не бывает и независим. Он не имеет целостности, он еще даже не родился по-настоящему. В религиозном контексте объект поклонения – идол, в светском контексте в мазохистской любви действует тот же существенный механизм, что и в идолопоклонстве. Мазохистские отношения могут быть связаны с физическим, сексуальным желанием; в этом случае имеет место подчинение, в котором участвует не только ум человека, но и его тело. Может существовать мазохистское подчинение судьбе, болезни, ритмической музыке, оргиастическому состоянию, производимому наркотиком, гипнотическим трансом – во всех этих случаях человек отказывается от своей целостности, делает себя орудием кого-то или чего-то вне себя; он не в состоянии разрешить проблему жизни посредством созидательной деятельности.

          Активная форма симбиотического. единства это господство, или, используя психологический термин, соотносимый с мазохизмом, – садизм. Садист хочет избежать одиночества и чувства замкнутости в себе делая другого человека неотъемлемой частью самого себя. Он как бы набирается силы, вбирая в себя другого человека, который ему поклоняется.

          Садист зависит от подчиненного человека так же, как и тот зависит от него; ни тот ни другой не могут жить друг без друга. Разница только в том, что садист отдает приказания, эксплуатирует, причиняет боль, унижает, а мазохист подчиняется приказу, эксплуатации, боли, унижению. В реальности эта разница существенна, но в более глубинном эмоциональном смысле не так велика разница, как то общее, что объединяет обе стороны – слияние без целостности. Если это понять, то не удивительно обнаружить, что обычно человек реагирует то по-садистски, то по-мазохистски по отношению к различным объектам. Гитлер поступал прежде всего как садист по отношению к народу, но как мазохист – по отношению к судьбе, истории, «высшей силе» природы. Его конец – самоубийство на фоне полного разрушения – так же характерно, как и его мечта об успехе – полном господстве.

          В противоположность симбиотическому единению зрелая любовь это единение при условии сохранения собственной целостности, собственной индивидуальности. Любовь – это активная сила в человеке, сила, которая рушит стены, отделяющие человека от его ближних; которая объединяет его с другими; любовь помогает ему преодолеть чувство изоляции и одиночества; при этом позволяет ему оставаться самим собой, сохранять свою целостность. В любви имеет место парадокс: два существа становятся одним и остаются при этом двумя.

          Когда мы говорим о любви, как об активности, мы сталкиваемся с трудностью, заключающейся в двухзначности слова «активность". Под «активностью", в современном смысле слова, обычно понимают действия, которые вносят изменения в существующую ситуацию посредством затраты сил. Следовательно, человек, считается активным, если он делает бизнес, проводит медицинские исследования, работает на конвейере, мастерит стол или занимается спортом. Общее во всех этих видах активности то, что они направлены на достижение внешней цели. Что здесь не принимается во внимание, так это мотивация активности. Возьмем в качестве примера человека, побуждаемого к непрерывной работе чувством глубокой тревожности и одиночеством, или побуждаемого гордыней, или жадностью к деньгам. Во всех случаях человек является лишь рабом страсти, и его «активность» на самом деле есть не что иное как «пассивность", потому что он подвергается побуждению, как жертва, а не творец. С другой стороны, человек, сидящий спокойно и размышляющий, не имея иной цели кроме осознания себя и своего единства с миром, считается «пассивным", потому что он не «делает» чего-либо. В действительности, такое состояние сосредоточенной медитации это и есть высшая активность, активность духа, которая возможна только при условии внутренней свободы и независимости. Одна концепция активности – современная – имеет в виду использование энергии на достижение внешних целей; другая концепция активности имеет в виду использование присущих человеку сил независимо от того, осуществляется ли при этом внешнее изменение. Последняя концепция активности наиболее четко сформулирована Спинозой. Он проводил различение между аффектами, между активными и пассивными аффектами, «действиями» и «страстями". В осуществлении активного аффекта человек свободен, он хозяин своего аффекта. В осуществлении пассивного аффекта человек побуждаем чем-то, он объект мотиваций, которых сам не осознает. Таким образом, Спиноза пришел к заключению, что добродетель и сила – одно и то же. Зависть, ревность, честолюбие, любой вид жадности – это страсти; любовь – это действие, реализация человеческой силы, которая может быть реализована только в свободе и никогда в принуждении.

          Любовь – это активность, а не пассивный аффект, это помощь, а не увлечение. В наиболее общем виде активный характер любви можно описать посредством утверждения, что любовь значит прежде всего давать, а не брать.

          Что значит давать? Хотя ответ на этот вопрос кажется простым, он полон двусмысленности и запутанности.

          Наиболее широко распространено неверное мнение, что давать – это значит отказаться от чего-то, стать лишенным чего-то, жертвовать. Именно так воспринимается акт давания человеком, чей характер не развился выше уровня рецептивной ориентации, ориентации на эксплуатацию или накопление. Торгашеский характер готов давать только в обмен на что-либо. Давать, ничего не получая взамен, это для него значит быть обманутым. Люди, чья главная ориентация не продуктивна, воспринимают давание как обеднение. Поэтому большинство индивидов этого типа отказываются давать. Некоторые делают добродетель из давания в смысле пожертвования. Они считают, что именно потому, что давать мучительно, человек должен давать; добродетель давания для них заключена в самом акте принесения жертвы. Что давать лучше, чем брать – эта норма для них означала бы, что испытывать лишения лучше, чем переживать радость.

          Для продуктивного характера давание имеет совершенно иное значение. Давание – это высшее проявление силы. В каждом акте давания я осуществляю свою силу, свое богатство, свою власть. Такое переживание высокой жизнеспособности и силы наполняет меня радостью. Я чувствую себя уверенным, способным на большие затраты сил, полным жизни и потому радостным. Давать – более радостно, чем брать непотому, что это лишение, а потому, что в этом акте давания проявляется выражение моей жизнеспособности.

          Нетрудно осознать истинность этого принципа, прилагая его к различным специфическим явлениям. Наиболее простой пример обнаруживается в сфере секса. Кульминация мужской сексуальной функции состоит в акте давания, мужчина дает себя, свой сексуальный орган женщине. В момент оргазма он дает свое семя, он не может не давать его, если он потентен. Если он не может давать, он – импотент. У женщин этот процесс тот же, хотя и несколько сложнее. Она тоже отдает себя, она открывает мужчине свое женское лоно; получая, она отдает. Если она неспособна к этому акту давания – она фригидна. Акт давания происходит еще и в функции матери, а не любовницы. Она отдает себя развивающемуся в ее утробе ребенку, она отдает свое молоко младенцу, она отдает ему тепло своего тела. Ей было бы больно не давать.

          В сфере материальных вещей давать означает быть богатым. Не тот богат, кто имеет много, а тот, кто много отдает. Скупец, который беспокойно тревожится, как бы чего не лишиться, в психологическом смысле – нищий, бедный человек, несмотря на то, что он много имеет. А всякий, кто в состоянии отдавать себя, – богат. Он ощущает себя человеком, который может дарить себя другим. Только тот, кто лишен самого необходимого для удовлетворения элементарных потребностей, не в состоянии наслаждаться актом давания материальных вещей. Но повседневный опыт показывает, что то, что человек считает минимальными потребностями, во многом зависит как от его характера, так и от его актуальных возможностей. Хорошо известно, что бедняки дают с большей готовностью, чем богачи. Однако бывает такая нищета, при которой уже невозможно давать, и она так унизительна не только потому, что сама по себе причиняет непосредственное страдание, но еще и потому, что она лишает бедняка наслаждения актом давания.

          Наиболее важная сфера давания это однако не сфера материальных вещей, а специфически человеческая сфера. Что один человек дает другому. Он дает себя, самое драгоценное из того, что имеет, он дает свою жизнь. Но это не обязательно должно означать, что он жертвует свою жизнь другому человеку. Он дает ему то, что есть в нем живого, он дает ему свою радость, свой интерес, свое понимание, свое знание, свой юмор, свою печаль – все переживания и все проявления того, что есть в нем живого. Этим даванием своей жизни он обогащает другого человека, увеличивает его чувство жизнеспособности. Он дает не для того, чтобы брать; давание само по себе составляет острое наслаждение. Но, давая, он не может не вызывать в другом человеке чего-то такого, что возвращается к нему обратно: истинно давая, он не может не брать то, что дается ему в ответ. Давание побуждает другого человека тоже стать дающим, и они оба разделяют радость, которую внесли в жизнь. В акте давания что-то рождается, и оба вовлеченных в этот акт человека благодарны жизни за то, что она рождает для них обоих. В случае любви это означает, что любовь это сила, которая рождает любовь, а бессилие – это невозможность порождать любовь. Эта мысль была прекрасно выражена Марксом. «Предположи теперь, – говорил он, – человека как человека и его отношение к миру как человеческое отношение, в таком случае ты можешь обменять любовь только на любовь, доверие только на доверие и т. д. Если ты хочешь наслаждаться искусством, ты должен быть художественно образованным человеком. Если ты хочешь оказывать влияние на людей, ты должен быть человеком, действительно стимулирующим и двигающим вперед других людей. Каждое из твоих отношений к человеку и к природе должно быть определенным, соответствующим объекту своей воли, проявлением твоей действительно индивидуальной жизни. Если ты любишь, не вызывая взаимности, т. е. твоя любовь как любовь не порождает ответной любви, если ты своим жизненным проявлением в качестве любящего человека не делаешь себя человеком любимым, то твоя любовь бессильна, и она – несчастье". Но не только в любви давать означает брать. Учитель учится у своих учеников, актера вдохновляют его зрители, психоаналитика лечит его пациент – при условии, что они не воспринимают друг друга как предметы, а связаны друг с другом искренно и продуктивно.

          Едва ли стоит подчеркивать, что способность любви, понимаемой как акт давания, зависит от развития характера человека. Она предполагает достижение высокого уровня продуктивной ориентации, в этой ориентации человек преодолевает всемогущее нарциссистское желание эксплуатировать других и накоплять и приобретает веру в свои собственные человеческие силы, отвагу полагаться на самого себя в достижении своих целей. Чем более недостает человеку этих черт, тем более он боится отдавать себя – а значит любить.

          Кроме элемента давания действенный характер любви становится очевидным и в том, что она всегда предполагает определенный набор элементов, общих всем формам любви. Это забота, ответственность, уважение и знание.

          Что любовь означает заботу, наиболее очевидно в любви матери к своему ребенку. Никакое ее заверение в любви не убедит нас, если мы увидим отсутствие у нее заботы о ребенке, если она пренебрегает кормлением, не купает его, не старается полностью его обиходить; но когда мы видим ее заботу о ребенке, мы всецело верим в ее любовь. Это относится и к любви к животным и цветам. Если какая-то женщина скажет нам, что любит цветы, а мы увидим, что она забывает их поливать, мы не поверим в ее любовь к цветам. Любовь – это активная заинтересованность в жизни и развитии того, что мы любим. Где нет активной заинтересованности, там нет любви. Этот элемент любви прекрасно описан в притче об Ионе. Бог повелел Ионе пойти в Ниневию предупредить ее жителей, что они будут наказаны, если не сойдут со своих пагубных путей. Иона отказался от этой миссии, потому что боялся, что люди Ниневии раскаются, и бог простит их. Он был человеком с сильным чувством порядка, но не любви. Поэтому при попытке к бегству он оказался в животе кита, символизирующего состояние изоляции и замкнутости, куда его перенесли недостаток любви и солидарности. Бог спасает его, и Иона идет в Ниневию. Он проповедует жителям то, что Бог поведал ему, и случается все то, чего он опасался. Люди Ниневии раскаиваются в своих грехах, исправляют пути свои, и бог прощает их и решает не разрушать город. Иона сильно рассержен и разочарован, он хочет, чтобы восторжествовала справедливость, а не милосердие. Наконец, он находит некоторое утешение в тени дерева, которое Бог заставил вырасти, чтобы защитить Иону от солнца. Но когда Бог заставляет дерево увянуть, Иона впадает в уныние и сердито выражает Богу недовольство. Бог отвечает: «Ты жалеешь растение, ради которого не трудился и которое не растил, которое за одну ночь само выросло и за одну ночь погибло. А я не должен спасти Ниневию, этот большой город, в котором более шести тысяч человек, неспособных различить, что между их правой и левой рукой, да еще много скота?» Ответ бога Ионе должен быть понят символически. Бог показывает Ионе, что сущность любви – это труд для кого-то и содействие его росту, что любовь и труд нераздельны. Каждый любит то, для чего он трудится, и каждый трудится для того, что он любит.

          Забота и заинтересованность ведут к другому аспекту любви: к ответственности. Сегодня ответственность часто понимается как налагаемая обязанность, как что-то навязанное извне. Но ответственность в ее истинном смысле это от начала до конца добровольный акт. Это мой ответ на выраженные или невыраженные потребности человеческого существа. Быть «ответственным» значит быть в состоянии и готовности «отвечать". Иона не чувствовал ответственности за жителей Ниневии. Он, подобно Каину, мог спросить: «Разве сторож я брату моему?". Любящий человек чувствует себя ответственным. Жизнь его брата это не только дело самого брата, но и его дело. Он чувствует ответственность за всех ближних, как он чувствует ответственность за самого себя. Эта ответственность в случае матери и ребенка побуждает ее к заботе, главным образом, о его физических потребностях. В любви между взрослыми людьми она касается, главным образом, психических потребностей другого человека.

          Ответственность могла бы легко вырождаться в желание превосходства и господства, если бы не было компонента любви: уважения. Уважение – это не страх и благоговение; оно означает в соответствии с корнем слова (respicere = to look at) способность видеть человека таким, каков он есть, осознавать его уникальную индивидуальность. Уважение означает желание, чтобы другой человек рос и развивался таким, каков он есть. Уважение, таким образом, предполагает отсутствие эксплуатации.)
Я хочу, чтобы любимый мною человек рос и развивался ради него самого, своим собственным путем, а не для того, чтобы служить мне. Если я люблю другого человека, я чувствую единство с ним, но с таким, каков он есть, а не с таким, как мне хотелось бы чтоб он был, в качестве средства для моих целей. Ясно, что уважение возможно, только если я сам достиг независимости, если я могу стоять на своих ногах без посторонней помощи, без потребности властвовать над кем-то и использовать кого-то. Уважение существует только на основе свободы: 1'amor est I» enfant de la liberte – как говорится в старой французской песне, любовь дитя свободы и никогда – господства.

          Уважать человека невозможно, не зная его; забота и ответственность были бы слепы, если бы их не направляло знание. Знание было бы пустым, если бы его мотивом не было заинтересованность. Есть много видов знания; знание, которое является элементом любви, не ограничивается поверхностным уровнем, а проникает в самую сущность. Это возможно только тогда, когда я могу переступить пределы собственного интереса и увидеть другого человека в его собственном проявлении. Я могу знать, например, что человек раздражен, даже если он и не проявляет это открыто; но я могу знать его еще более глубоко: я могу знать, что он встревожен и обеспокоен, чувствует себя одиноким, чувствует себя виноватым. Тогда я знаю, что его раздражение это проявление чего-то более глубинного, и я смотрю на него как на встревоженного и обеспокоенного, а это значит – как на страдающего человека, а не только как на раздраженного.

          Знание имеет еще одно, и более основательное, отношение к проблеме любви. Фундаментальная потребность в соединении с другим человеком таким образом, чтобы мочь освободиться из темницы собственной изоляции, тесно связана с другим специфическим человеческим желанием, желанием познать «тайну человека". Хотя жизнь уже и в самих биологических аспектах является чудом и тайной, человек, в его именно человеческих аспектах, является непостижимой тайной для себя самого – и для своих ближних. Мы знаем себя, и, все же несмотря на все наши усилия, мы не знаем себя. Мы знаем своего ближнего; и все же мы не знаем его, потому что мы не вещь и наш ближний – не вещь. Чем глубже мы проникаем в глубины нашего существа или какого-либо иного существа, тем более цель познания удаляется от нас. И все же мы не можем избавиться от желания проникнуть в тайну человеческой души, в то сокровеннейшее ядро, которое и есть «он".

          Есть один, отчаянный, путь познать тайну: это путь полного господства над другим человеком, господства, которое сделает его таким, как мы хотим, заставит чувствовать то, что мы хотим; превратит его в вещь, нашу вещь, собственность. Высшая степень такой попытки познания обнаруживается в крайностях садизма, в желании и способности причинять страдания человеческому существу; пытать его, мучениями заставить выдать свою тайну. В этой жажде проникновения в тайну человека» его – и соответственно – нашу собственную тайну, состоит сущностная мотивация глубокой и напряженной жестокости и разрушительности. В очень лаконичной форме эта идея была выражена Исааком Бабелем. Он приводит слова офицера времен русской гражданской войны, который конем затоптал своего бывшего хозяина. «Стрельбой, – я так выскажу, – от человека только отделаться можно: стрельба – это ему помилование, а себе гнусная легкость, стрельбой до души не дойдешь, где она у человека есть и как она показывается. Но я, бывает, себя не жалею, я, бывает, врага час топчу или более часу, мне желательно жизнь узнать, какая она у насесть:"

          Мы часто видим этот путь познания в явной его форме у детей. Ребенок берет какую-либо вещь и разбивает ее ради того, чтобы познать; или он берет живое существо, жестоко обрывает крылья бабочке, чтобы познать ее, выведать ее тайну. Жестокость сама по себе мотивируется чем-то более глубинным: желанием познать тайну вещей и жизни.

          Другой путь познания «тайны» – это любовь. Любовь представляет собой активное проникновение в другого человека, проникновение, в котором мое желание познания удовлетворяется благодаря единению. В акте слияния я познаю тебя, я познаю себя, я познаю всех – и я «не знаю» ничего. Я обретаю таким путем – благодаря переживанию единства – знание о том, чем человек жив и на что способен, но это знание невозможно получить благодаря мысли. Садизм мотивирован желанием познать тайну, и все же я остаюсь таким несведущим, каким был и прежде. Я расчленил другое существо на части, и все, чего я достиг – это разрушил его. Любовь – единственный путь познания, который в акте единения отвечает на мой вопрос. В акте любви, отдавания себя, в акте проникновения вглубь другого человека, я нахожу себя, я открываю себя, я открываю нас обоих, я открываю человека.

          Страстное желание узнать самих себя и узнать наших ближних выражено в дельфийском призыве «Познай себя". Это основная пружина всей психологии. Но ввиду того, что желание это заключает в себе познание всего человека, его сокровеннейшей тайны, то желание это никогда не может быть полностью удовлетворено познанием обычного рода, познанием только посредством мысли. Даже если бы мы знали о себе в тысячу раз больше, то и тогда мы никогда не достигли бы самой сути. Мы все же продолжали бы оставаться загадкой для самих себя, а также и наши ближние продолжали бы оставаться загадкой для нас. Единственный путь полного знания, это акт любви: этот акт выходит за пределы мысли, выходит за пределы слова. Это смелое погружение в переживание единства. Однако познание мыслью, т. е. психологические знания, это необходимое условие для полного знания в акте любви. Я должен познать другого человека и самого себя объективно, чтобы было возможно увидеть, каков он в действительности или вернее, чтобы преодолеть иллюзии, иррационально искаженный образ его, возникший у меня. Только если я познаю человеческое существо объективно, я могу познать в акте любви его глубочайшую сущность (СНОСКА: Приведенное утверждение имеет важное следствие для роли психологии в современной западной культуре. Хотя огромная популярность психологии свидетельствует об интересе к познанию человека, она также выдает фундаментальный недостаток любви в человеческих отношениях нынешнего).

          Проблема познания человека аналогична религиозной проблеме познания бога. В конвенциональной западной теологии делалась попытка познать бога посредством мысли, рассуждая о боге. Предполагалось, я могу познать бога посредством своей мысли. В мистицизме, который представляет собой последовательный результат монотеизма (как я попытаюсь показать позднее) попытка познать бога посредством мысли была отвергнута и заменена переживанием единства с богом, в котором не оставалось больше места – и необходимости – для рассуждения о боге.

          Переживание единства с человеком, или в плане религиозном с богом, не является актом иррациональным. Напротив, как отмечал Альберт Швейцер, это следствие реализма, наиболее смелое и радикальное его следствие. Она основывается на нашем знании фундаментальных, а не случайных границ нашего знания. Это знание, что мы никогда не «ухватим» тайну человека и универсума, но что мы все же можем обретать знание в акте любви. Психология как наука имеет свои пределы, и как логическим следствием теологии является мистицизм, так конечным следствием психологии является любовь.

          Забота, ответственность, уважение и знание взаимозависимы. Они представляют собой набор установок, которые должны быть заложены в зрелом человеке, т. е. в человеке, который развивает свои созидательные силы, который хочет иметь лишь то, что он сам создал, который отказывается от нарциссистских мечтаний о всезнании и всемогуществе, который обрел смирение, основанное на внутренней силе, которую может дать только истинно созидательная деятельность.

          До сих пор я говорил о любви, как преодолении человеческого одиночества, осуществлении страстного желания единства. Но над всеобщей жизненной потребностью в единстве возвышается более специфическая, биологическая потребность: желание единства мужского и женского полов. Идея этой поляризации наиболее сильно выражена в мифе о том, что первоначально мужчина и женщина были одним существом, потом были разделены на половинки, и поэтому каждая мужская половинка ищет прежнюю женскую часть себя, чтобы объединиться с ней опять. (Та же самая идея первоначального единства полов содержится в библейской истории о том, что Ева была создана из ребра Адама, хотя в этой истории, в духе патриархальности, женщина считается существом второстепенным.) Значение мифа достаточно ясно. Половая поляризация заставляет человека искать единства особым путем, как единства с человеком другого пола. Полярность между мужским и женским началом существует также внутри каждого мужчины и каждой женщины. Как физиологически каждые мужчина и женщина имеют противоположные половые гормоны, также двуполы они и в психологическом отношении. Они несут в самих себе начала, заставляющие получать и проникать вглубь, начала материи и духа. Мужчина и женщина обретают внутреннее единство только в единстве своей мужской и женской полярности. Эта полярность составляет основу всякого созидания.

          Женско-мужская полярность также является основой для межличностного созидания. Это очевидно проявляется в биологическом отношении, где единство спермы и яйцеклетки дает основу для рождения ребенка. Но и в чисто психической сфере дело обстоит не иначе; в любви между мужчиной и женщиной каждый из них рождается заново. (Гомосексуальное отклонение – это неспособность достижения поляризованного единства, и следовательно гомосексуалист страдает от непреодолимого одиночества; этой беде подвержен и гетеросексуалист, неспособный к любви).

          Та же самая полярность мужского и женского начал существует и в природе; не только как нечто очевидное в животных и растениях, но также и в полярности двух основных функций, функции получения и функции проникновения вглубь. Есть полярность земли и дождя, реки и океана, ночи и дня, тьмы и света, материи и духа. Эта идея прекрасно выражена великим исламским поэтом и мистиком Руми:

          Никогда влюбленный не ищет один,

          Не будучи иском своей возлюбленной.

          Когда молния любви ударяет в сердце,

          Знай, что в этом сердце уже есть любовь.

          Когда любовь к богу взрастает в твоем сердце,

          То, без сомнения, бог полюбил тебя.

          Звуки рукоплесканий не в силах

          Произвести одна рука без другой.

          Божественная мудрость все предвидела

          И она велит нам любить друг друга.

          Потому что назначение каждой части мира

          В том, чтобы образовать пару со своим суженым.

          В глазах мудрецов Небо – мужчина, а Земля – женщина,

          Земля хранит то, что изливается с Неба.

          Когда Земле не хватает тепла, Небо его посылает.

          Когда она утрачивает свою свежесть,

          Небо ее возвращает и обновляет Землю.

          Небо кружится по своим орбитам,

          Как муж, заботящийся о благе жены своей.

          И Земля занята работой вместе с хозяйками,

          Помогает при родах и присматривает за младенцами.

          Уважай Землю и Небо как наделенных мудростью,

          Ибо они исполняют работу мудрецов.

          Если двое не доставляют наслаждения друг другу,

          Почему они льнут друг к другу подобно влюбленным?

          Без Земли как зацветет цветок и дерево,

          Но разве и Небо не дало им свое тепло и воду?

          Как бог вложил желание в мужчину и женщину,

          Чтобы продолжать мир от их союза,

          Так внушил он каждой части существования,

          Чтобы она желала другой части.

          День и Ночь по виду враги,

          Однако оба служат одной цели.

          Любят друг друга ради совершения общего дела

          Без Ночи природа человека не получала бы того

          Богатства, которое тратит День (СНОСКА: R. A. Nicholson. Rumi. George alien and Unwin. Ltd. London. 1950. p. p. 122 – 123. Перевод Л. Чернышевой).

          Проблема женско-мужской полярности требует дальнейшего рассмотрения темы любви и пола. Я уже говорил прежде об ошибке Фрейда, который видел в любви исключительно выражение – или сублимацию – полового инстинкта вместо того, чтобы признать, что половое желание лишь проявление потребности в любви и единстве. Но ошибка Фрейда лежит глубже. В соответствии со своим физиологическим материализмом он видит в половом инстинкте заданного химическими процессами напряжение в теле, причиняющего боль и ищущего облегчения. Цель полового желания состоит в устранении этого болезненного напряжения; половое удовлетворение состоит в достижении такого устранения. Этот взгляд имеет основание в том смысле, что половое желание действует тем же путем, что и голод или жажда, когда организм не получает достаточного питания. Половое желание, согласно данной концепции, это страстное томление, а половое удовлетворение устраняет это томление. На деле же, если принять эту концепцию сексуальности, то идеалом полового удовлетворения окажется мастурбация. Что Фрейд достаточно парадоксально игнорирует, так это психобиологический аспект сексуальности, женско-мужскую полярность и желание преодолеть эту полярность путем единения. Этой странной ошибке, вероятно, содействовал крайний патриархализм Фрейда, который вел его к допущению, что сексуальность сама по себе является мужской, и следовательно, заставлял его игнорировать специфически женскую сексуальность. Он выразил эту идею в работе «Три взгляда на теорию пола", говоря, что либидо имеет, как правило, мужскую природу, независимо от того, где либидо проявляется, в мужчине или женщине. Та же идея, в рационализированной форме, выражена в фрейдовской теории, где маленький мальчик воспринимает женщину как кастрированного мужчину, и что сама она для себя ищет различных компенсаций отсутствия мужских гениталий. Но женщина это не кастрированный мужчина, и ее сексуальность специфически женская и не относится к «мужской природе".

          Половое влечение между полами только отчасти мотивировано необходимостью устранения напряженности, основу же ее составляет необходимость единства с другим полом. На деле эротическое влечение выражается не только в половом влечении. Мужественность и женственность наличествуют в характере также, как и в половой функции. Мужской характер может быть определен как способность проникновения вглубь, руководства, активности, дисциплинированности и отважности; женский характер определяется способностью продуктивного восприятия, опеки, реализма, выносливости, материнства. (Следует всегда иметь в виду, что в каждом индивиде обе характеристики смешиваются, но с преобладанием тех черт, которые относятся к «ее» или «его» полу"). Очень часто, если черты мужского характера у мужчины слабы, потому что эмоционально он остался ребенком, он будет стараться компенсировать этот недостаток преувеличенным подчеркиванием своей мужской роли в сексе. Таков Дон Жуан, которому нужно было доказать свою мужскую доблесть в сексе, потому что он неуверен в своей мужественности в плане характера. Когда недостаток мужественности имеет более крайнюю форму, основным – извращенным – заменителем мужественности становится садизм (употребление силы). Если женская сексуальность ослаблена или извращена, это трансформируется в мазохизм или собственничество.

          Фрейда критиковали за такую оценку секса. Эта критика часто была вызвана желанием устранить из системы Фрейда элемент, который возбуждал критику и враждебность среди конвенционально мыслящих людей. Фрейд остро чувствовал эту мотивацию и по этой причине отверг всякую попытку изменить свою теорию пола. Действительно, в свое время теория Фрейда имела передовой и революционный характер. Но то, что было истинно для 1900 г., не является более истинным 50 лет спустя. Половые нравы изменились настолько сильно, что теория Фрейда никого больше не шокирует в средних классах Запада, и когда ортодоксальные аналитики сегодня все еще думают, что они смелы и радикальны, защищая фрейдовскую теорию пола, это представляет какую-то донкихотскую разновидность радикализма. На самом деле их направление психоанализа конформистское, и оно даже не пытается познать те психологические вопросы, которые повели бы к критике современного общества.

          Моя критика теории Фрейда строится не на том, что он преувеличивал значение секса, а на том, что секс был понят им недостаточно глубоко. Он сделал первый шаг в открытии того значения, какое имеют страсти в межличностных отношениях, в согласии со своими философскими предпосылками он объяснил их физиологически. При дальнейшем развитии психоанализа возникает необходимость откорректировать и углубить фрейдовскую теорию, перенося внимание из физиологического измерения в биологическое и экзистенциальное измерения (СНОСКА: Фрейд сам сделал первый шаг в этом направлении в своей поздней концепции инстинктов жизни и смерти. Его концепция творческого начала (эроса), как источника синтеза и объединения, совершенно отлична от его концепции либидо. Но несмотря на то, что теория инстинктов жизни и смерти принята ортодоксальными аналитиками, это принятие не повело к фундаментальному пересмотру концепции либидо, особенно, где дело касается клинической работы.).

          2. Любовь между родителями и детьмиМладенец в момент рождения должен был бы испытывать страх смерти, если бы милостливая судьба не предохранила его от всякого осознания тревоги, связанной с отделением от матери, от внутриутробного существования. Даже уже родившись, младенец почти не отличается от себя такого, каким он был до момента рождения; он не может осознать себя и мир, как нечто, существовавшее вне его. Он воспринимает только положительное, действие тепла и пищи, и не отличает еще тепло и пищу от их источника: матери. Мать – это тепло, мать – это пища, мать – это эйфорическое состояние удовлетворения и безопасности. Такое состояние, употребляя термин Фрейда, это состояние нарциссизма. Внешняя реальность, люди и вещи имеют значение лишь в той степени, в какой они удовлетворяют или фрустрируют внутреннее состояние тела. Реально только то, что внутри: все, что находится вовне, реально лишь в меру потребностей младенца – а не в смысле объективных собственных качеств.

          Когда ребенок растет и развивается, он становится способным воспринимать вещи как они есть; удовлетворение в питании становится отличным от соска; грудь от матери. В конце концов ребенок воспринимает жажду, удовлетворение молоком, грудь и мать как различные сущности. Он научается воспринимать много других вещей как различные, как имеющие свое собственное существование. С этой поры он учится давать им имена. Через некоторое время он учится обходиться с ними, узнает, что огонь горячий и причиняет боль, материнское тело теплое и приятное, дерево твердое и тяжелое, бумага светлая и рвется. Он учится обходиться с людьми: мать улыбается, когда я ем, она берет меня на руки, когда я плачу, она похвалит меня, если я облегчусь. Все эти переживания кристаллизуются и объединяются в одном переживании: я любим. Я любим, потому что я – ребенок своей матери. Я любим, потому что я беспомощен. Я любим, потому что я прекрасен, чудесен. Я любим, потому что мать нуждается во мне. Это можно выразить в более общей форме: Я любим за то, что я есть, или по возможности еще более точно: Я любим, потому что это я. Это переживание любимости матерью – пассивное переживание. Нет ничего, что я сделал для того, чтобы быть любимым – материнская любовь безусловна. Все, что от меня требуется, это быть – быть ее ребенком. Материнская любовь – это блаженство, это покой, ее не нужно добиваться, ее не нужно заслуживать. Но есть и негативная сторона в безусловной материнской любви. Ее не только не нужно заслуживать – ее еще и нельзя добиться, вызвать, контролировать. Если она есть, то она равна блаженству, если же ее нет, это все равно как если бы все прекрасное ушло из жизни – и я ничего не могу сделать, чтобы эту любовь создать.

          Для большинства детей в возрасте от 8-10 1/2 лет проблема почти исключительно в том, чтобы быть любимым – быть любимым за то, что они есть. Ребенок младше этого возраста еще неспособен любить; он благодарно и радостно принимает то, что он любим. С указанной поры в развитии ребенка появляется новый фактор: это новое чувство способности возбуждать своей собственной активностью любовь. В первый раз ребенок начинает думать о том, как бы дать что-нибудь матери (или отцу), создать что-нибудь – стихотворение, рисунок или что бы то ни было. В первый раз в жизни ребенка идея любви из желания быть любимым переходит в желание любить, в сотворение любви. Много лет пройдет с этого первого шага до зрелой любви. В конце концов, ребенку, может быть уже в юношеском возрасте, предстоит преодолеть свой эгоцентризм; другой человек утратит значение всего лишь средства для удовлетворения его собственных потребностей. Потребности другого человека становятся также важны, как собственные – на деле же они становятся даже более важными. Давать становится куда более приятно, более радостно, чем получать; любить даже более важно, чем быть любимым. Любя, человек покидает тюрьму своего одиночества и изоляции, которые образуются состоянием нарциссизма и сосредоточенности на себе. Человек чувствует смысл нового единства, объединения, слиянности. Более того, он чувствует возможность возбуждать любовь своей любовью – и ставит ее выше зависимости получения, когда любят его –из-за того, что он мал, беспомощен, болен – или «хорош". Детская любовь следует принципу: «Я люблю, потому что я любим". Зрелая любовь следует принципу: «Я любим, потому что я люблю". Незрелая любовь говорит: «Я люблю тебя, потому что я нуждаюсь в тебе". Зрелая любовь говорит: «Я нуждаюсь в тебе, потому что я люблю тебя".

          С развитием способности любить тесно связано развитие объекта любви. Первые месяцы и годы это тот период жизни, когда ребенок наиболее сильно чувствует привязанность к матери. Эта привязанность начинается с момента рождения, когда мать и ребенок составляют единство, хотя их уже двое. Рождение в некоторых отношениях изменяет ситуацию, но не настолько сильно, как могло бы казаться. Ребенок, хотя он теперь уже живет не в утробе, все еще полностью зависит от матери. Однако день за днем он становится все более независимым: он учится ходить, говорить, самостоятельно открывать мир; связь с матерью несколько утрачивает свое жизненное значение и вместо нее все более и более важной становится связь с отцом.

          Чтобы понять этот поворот от матери к отцу, мы должны принять во внимание существенное различие между материнской и отцовской любовью. Материнская любовь по самой своей природе безусловна. Мать любит новорожденного младенца, потому что это ее дитя, потому что с появлением этого ребенка решилось нечто важное, удовлетворились какие-то ожидания. (Конечно, когда я говорю здесь о материнской и отцовской любви, я говорю об «идеальных типах» – в понимании Макса Вебера или об архетипе в юнгианском понимании – и не полагаю, что каждый мать и отец любят именно так. Я имею в виду отцовское и материнское начало, которое представляло в личности матери и отца). Безусловная любовь восполняет одно из глубочайших томлений не только ребенка, но и каждого человеческого существа; с другой стороны, быть любимым из-за собственных достоинств, потому что ты сам заслужил любовь – это всегда связано с сомнениями: а вдруг я не нравлюсь человеку, от которого я хочу любви? А вдруг то, а вдруг это – всегда существует опасность, что любовь может исчезнуть. Далее, «заслуженная» любовь всегда оставляет горькое чувство, что ты любим не сам по себе, что ты любим только потому, что приятен, что ты, в конечном счете, не любим вовсе, а используем. Неудивительно, что все мы томимся по материнской любви, и будучи детьми, и будучи взрослыми. Большинство детей имеют счастье получить достаточно материнской любви (в какой степени – это обсудим позднее). Взрослому человеку удовлетворить то же самое томительное желание намного труднее. При самых удовлетворительных условиях развития оно сохраняется как компонент нормальной эротической любви; часто оно находит выражение в религиозных, а чаще в невротических формах.

          Связь с отцом совершенно другая. Мать – это дом, из которого мы уходим, это природа, океан; отец не представляет никакого такого природного дома. Он имеет слабую связь с ребенком в первые годы его жизни, и его важность для ребенка в этот период не идет ни в какое сравнение с важностью матери. Но хотя отец не представляет природного мира, он представляет другой полюс человеческого существования: мир мысли, вещей, созданных человеческими руками, закона и порядка, дисциплины, путешествий и приключений. Отец – это тот, кто учит ребенка, как узнавать дорогу в мир.

          С этой функцией тесно связана та, которая имеет дело с социально-экономическим развитием. Когда частная собственность возникла и когда она могла быть унаследована одним из сыновей, отец начал с нетерпением ждать появления сына, которому он мог бы оставить свою собственность. Естественно, чтоим оказывался тот сын, которого отец считал наиболее подходящим для того, чтобы стать наследником, сын, который был более всего похож на отца, и, следовательно, которого он любил больше всех. Отцовская любовь это обусловленная любовь. Ее принцип таков: «Я люблю тебя, потому что ты удовлетворяешь моим ожиданиям, потому что ты исполняешь свои обязанности, потому что ты похож на меня". В обусловленной отцовской любви мы находим, как и в безусловной материнской, отрицательную и положительную стороны. Отрицательную сторону составляет уже тот факт, что отцовская любовь должна быть заслужена, что она может быть утеряна, если человек не сделает того, что от него ждут. В самой природе отцовской любви заключено, что послушание становится основной добродетелью, непослушание – Главным грехом. И наказанием за него является утрата отцовской любви. Важна и положительная сторона. Поскольку отцовская любовь обусловлена, то я могу что-то сделать, чтобы добиться ее, я могу трудиться ради нее; отцовская любовь не находится вне пределов моего контроля, как любовь материнская.

          Материнская и отцовская установка по отношению к ребенку соответствует его собственным потребностям. Младенец нуждается в материнской безусловной любви и заботе как физиологически, так и психически. Ребенок старше шести лет начинает нуждаться в отцовской любви, авторитете и руководстве отца. Функция матери – обеспечить ребенку безопасность в жизни, функция отца – учить его, руководить им, чтобы он смог справляться с проблемами, которые ставит перед ребенком то общество, в котором он родился. В идеальном случае материнская любовь не пытается помешать ребенку взрослеть, не пытается назначить награду за беспомощность. Мать должна иметь веру в жизнь, не должна быть тревожной, чтобы не заражать ребенка своей тревогой. Частью ее жизни должно быть желание, чтобы ребенок стал независимым, и, в конце концов, отделился от нее. Отцовская любовь должна быть направляема принципами и ожиданиями; она должна быть терпеливой и снисходительной, а не угрожающей и авторитетной. Она должна давать растущему ребенку все возрастающее чувство собственной силы и, наконец, позволить ему стать самому для себя авторитетом и освободиться от авторитета отца.

          В конечном счете, зрелый человек приходит к тому моменту, когда он сам становится и своей собственной матерью и своим собственным отцом. Он обретает как бы материнское и отцовское сознание. Материнское сознание говорит: «Нет злодеяния, нет преступления, которое могло бы лишить тебя моей любви, моего желания, чтобы ты жил и был счастлив". Отцовское сознание говорит: «Ты совершил зло, ты не можешь избежать следствий своего злого поступка, и если ты хочешь, чтобы я любил тебя, ты должен прежде всего исправить свое поведение". Зрелый человек внешне становится свободен от материнской и отцовской фигур, он строит их внутри себя. Однако вопреки фрейдовскому понятию сверх-я, он строит их внутри себя не инкорпорируя мать и отца, а строя материнское сознание на основе своей собственной способности любить, а отцовское сознание на своем разуме и здравом смысле. Более того, зрелый человек соединяет в своей любви материнское и отцовское сознание несмотря на то, что они, казалось бы, противоположны друг другу. Если бы он обладал только отцовским сознанием, он был бы злым и бесчеловечным. Если бы он обладал только материнским сознанием, он был бы склонен к утрате здравого суждения и препятствовал бы себе и другим в развитии.

          В этом развитии от матерински-центрированной к отцовски-центри-рованной привязанности и их окончательном синтезе состоит основа духовного здоровья и зрелости. Недостаток этого развития составляет причину неврозов. Хотя более полное развитие этой мысли выходит за пределы данной книги, все же несколько кратких замечаний могут послужить прояснению этого утверждения.

          Одну причину невротического развития можно обнаружить в том, что мальчик имел любящую, но излишне снисходительную или властную мать и слабого и безразличного отца. В этом случае он может остаться зафиксированным на ранней привязанности к матери и развиться в человека, который зависит от матери, чувствует беспомощность, обладает ярко выраженными чертами рецептивного характера, склонного подвергаться влиянию, быть опекаемым, нуждаться в заботе, и которому недостает отцовских качеств – дисциплины, независимости, способности самому быть хозяином своей жизни. Он может стараться найти «мать» в смысле авторитета и власти в ком угодно, как в женщинах, так и в мужчинах. Если же, с другой стороны, мать холодна, неотзывчива и властна, он может перенести потребность в материнской опеке на своего отца и на последующие отцовские образы – в этом случае конечный результат схож с предыдущим. Или он разовьется в человека, односторонне ориентированного на отца, полностью подчиненного принципам закона, порядка и авторитета, и лишенного способности ожидать и получать безусловную любовь. Это развитие будет все усиливаться, если отец авторитарен и в то же время сильно привязан к сыну. Что характерно для всех невротических развитии, так это то, что одного начала – или отцовского, или материнского – недостаточно для развития. А в случае более тяжелого невротического развития, роли матери и отца смешиваются в отношении человека к своим внешним проявлениям и в отношении человека к этим внутренним ролям. Дальнейшее исследование может показать, что определенные типы неврозов, как, например, маниакальный невроз, развиваются в большей степени на основе односторонней привязанности к отцу, тогда как другие типы, вроде истерии, алкоголизма, неспособности утверждать себя и бороться за жизнь реалистически, а также депрессии, являются результатом центрированности на матери.

          3. Объекты любвиЛюбовь это не обязательно отношение к определенному человеку; это установка, ориентация характера, которая задает отношения человека к миру вообще, а не только к одному «объекту» любви. Если человек любит только какого-то одного человека и безразличен к остальным ближним, его любовь это не любовь, а симбиотическая зависимость или преувеличенный эгоизм. Большинство людей все же уверены, что любовь зависит от объекта, а не способности. Они даже уверены, что это доказывает силу их любви, раз они не любят никого, кроме «любимого» человека. Здесь то же заблуждение, о котором уже упоминалось выше. Поскольку они не понимают, что любовь это активность, сила духа, они думают, что главное – это найти правильный объект, а дальше все пойдет само собой. Эту установку можно сравнивать с установкой человека, который хочет рисовать, но вместо того, чтобы учиться живописи, твердит, что он просто должен дождаться правильного объекта; и когда найдет его, то будет рисовать великолепно. Но если я действительно люблю какого-то человека, я люблю всех людей, я люблю мир, я люблю жизнь. Если я могу сказать кому-то «я люблю тебя", я должен быть способен сказать «я люблю в тебе все", «я люблю благодаря тебе весь мир, я люблю в тебе самого себя".

          Мысль, что любовь – это ориентация, которая направлена на все, а не на что-то одно, не основана, однако, на идее, что не существует различия между разными типами любви, зависимыми от видов любимого объекта.

          а. Братская любовьНаиболее фундаментальный вид любви, составляющий основу всех типов любви, это братская любовь. Под ней я разумею ответственность, заботу, уважение, знание какого-либо другого человеческого существа, желание продлить его жизнь. Об этом виде любви идет речь в Библии, когда говорится: «возлюби ближнего своего, как самого себя". Братская любовь это любовь ко всем человеческим существам; ее характеризует полное отсутствие предпочтения. Если я развил в себе способность любви, я не могу не любить своих братьев. В братской любви наличествует переживание единства со всеми людьми, человеческой солидарности, человеческого единения. Братская любовь основывается на чувстве, что все мы – одно. Различия в талантах, образовании, знании не принимаются в расчет, главное здесь – идентичность человеческой сущности, общей всем людям. Чтобы испытать чувство идентичности, необходимо проникнуть вглубь – от периферии к центру. Если я постиг другого человека лишь поверхностно, я постиг только различия, которые разделяют нас. Если я проник в суть, я постиг нашу идентичность, факт нашего братства. Это связь центра с центром – а не периферии с периферией – «центральная связь". Или, как это прекрасно выразила Симона Вейл: «Одни и те же слова (например, когда мужчина говорит своей жене: «Я люблю тебя") могут быть банальными или оригинальными в зависимости от манеры, в какой они говорятся. А эта манера зависит от того, из какой глубины человеческого существа они исходят, воля здесь ни при чем. И благодаря чудесному согласию они достигают той же глубины в том человеке, кто слышит их. Таким образом, слушающий, если он обладает хоть какой-либо способностью различения, различит истинную ценность этих слов".

          Братская любовь это любовь между равными; но даже равные не всегда «равны". Как люди, все мы нуждаемся в помощи. Сегодня я, завтра ты. Но потребность в помощи не означает, что одни беспомощен, а другой всесилен. Беспомощность это временное состояние; способность обходиться собственными силами это постоянное и общее состояние.

          И все же любовь к беспомощному человеку, любовь к бедному и чужому это начало братской любви. Нет достижения в том, чтобы любить человека одной с тобой крови. Животные любят своих детенышей и заботятся о них. Беспомощный любит своего господина, так как от того зависит его жизнь, ребенок любит своих родителей, так как он нуждается в них. Любовь начинает проявляться, только когда мы любим тех, кого не можем использовать в своих целях. Примечательно, что в Ветхом завете центральный объект человеческой любви – бедняк, чужак, вдова и сирота, и в конце концов национальный враг – египтянин и эдомитянин. Испытывая сострадание к беспомощному существу, человек учится любить и своего брата; любя себя самого, он также любит того, кто нуждается в помощи, слабое, незащищенное человеческое существо. Сострадание включает элемент знания и идентификации. «Вы знаете душу чужого, – говорится в Ветхом завете, – потому что сами были чужаками в земле Египта, поэтому любите чужого!".

          б. Материнская любовьМы уже касались вопроса материнской любви в предыдущей главе, когда обсуждали разницу между материнской и отцовской любовью. Материнская любовь, как я уже говорил, это безусловное утверждение в жизни ребенка и его потребностей. Но здесь должно быть сделано одно важное дополнение. Утверждение жизни ребенка имеет два аспекта: один – это забота и ответственность, абсолютно необходимые дата сохранения жизни ребенка и его роста. Другой аспект выходит за пределы простого сохранения жизни. Это установка, которая внушает ребенку любовь к жизни, которая дает ему почувствовать, что хорошо быть живым, хорошо быть маленьким мальчиком или девочкой, хорошо жить на этой земле! Два этих аспекта материнской любви лаконично выражены в библейском рассказе о творении. Бог создал мир и человека. Это соответствует простой заботе и утверждению существования. Но бог вышел за пределы этого минимального требования. Всякий день после творения природы – и человека – бог говорит: «Это хорошо". Материнская любовь на этой второй ступени заставляет ребенка почувствовать, как хорошо родиться на свет; она внушает ребенку любовь к жизни, а не только желание оставаться жизнеспособным. Та же идея может быть выражена и другим библейским символом. Земля обетованная (земля это всегда материнский символ) описана как «изобилующая молоком и медом". Молоко это символ первого аспекта любви, заботы и утверждения. Мед символизирует радость жизни, любовь к ней, и счастье быть живым. Большинство матерей способны дать «молоко", но лишь меньшинство дает также «мед". Чтобы быть способной давать мед, мать должна быть не только хорошей матерью, но и счастливым человеком, а эта цель достигается немногими. Воздействие матери на ребенка едва ли может быть преувеличено. Материнская любовь к жизни так же заразительна, как и ее тревога. Обе установки имеют глубокое воздействие на личность ребенка в целом: среди детей и взрослых можно выделить тех, кто получил только «молоко", и тех, кто получили и «молоко", и «мед".

          В противоположность братской и эротической любви, которые являются формами любви между равными, связь матери и ребенка это по самой своей природе неравенство, где один полностью нуждается в помощи, а другой дает ее. Из-за альтруистического, бескорыстного характера материнская любовь считается высшим видом любви и наиболее священной изо всех эмоциональных связей. Представляется все же, что действительным достижением материнской любви является не любовь матери к младенцу, а ее любовь к растущему ребенку. Действительно, огромное большинство матерей – любящие матери, пока ребенок мал и полностью зависим от них. Большинство матерей хотят детей, они счастливы с новорожденным ребенком и погружены в заботу о нем. И это несмотря на то, что они ничего не получают от ребенка в ответ, кроме улыбки или выражения удовольствия на лице. Эта установка на любовь отчасти коренится в инстинктивной природе, которую можно обнаружить у самок как животных, так и людей. Но наряду с важностью инстинктивного фактора существуют еще специфически человеческие психологические факторы, ответственные за этот тип материнской любви. Один из них может быть обнаружен в нарциссистском элементе материнской любви. Ввиду того, что ребенок воспринимается как часть ее самой, любовь и слепое обожание матери могут быть удовлетворением ее нарциссизма. Другие мотивации могут быть обнаружены в материнском желании власти или обладания. Ребенок, существо беспомощное и полностью зависимое от ее воли, это естественный объект удовлетворения для женщины, властной и обладающей собственническими чертами.

          Хотя эти мотивации встречаются часто, они, вероятно, все же менее важны и менее всеобщи, чем мотивация, которая может быть названа потребностью трансцендирования. Потребность в трансцендировании одна из основных потребностей человека, коренящаяся в его самосознании. Он не удовлетворен своей ролью в сотворенном мире, он не может воспринимать себя в качестве игральной кости, наугад брошенной из кубка. Ему необходимо чувствовать себя творцом, выйти за пределы пассивной роли сотворенного существа. Есть много путей достижения удовлетворения творением; наиболее естественный и легкий путь достижения это материнская забота и любовь к ее творению. Она выходит за пределы себя в ребенке, ее любовь к нему придает значение и смысл ее собственной жизни. (В самой неспособности мужчины удовлетворить свою потребность в трансцендировании посредством рождения детей заключена его страстная потребность выйти за пределы себя в творениях рук своих и идей).

          Но ребенок должен расти. Он должен покинуть материнское лоно, оторваться от материнской груди, наконец, стать совершенно независимым человеческим существом. Сама сущность материнской любви – забота о росте ребенка – предполагает желание, чтобы ребенок отделился от матери. В этом основное ее отличие от любви эротической. В эротической любви два человека, которые были разделены, становятся едины. В материнской любви два человека, которые были едины, становятся отдельными друг от друга. Мать должна не просто терпеть, а именно хотеть и поддерживать отдаление ребенка. Именно на этой стадии материнская любовь превращается в такую трудную задачу, потому что требует бескорыстности, способности отдавать все и не желать взамен ничего, кроме счастья любимого человека. Именно на этой стадии многие матери оказываются неспособны решить задачу материнской любви. Нарциссистская, властная, с собственнической установкой женщина может успешно быть любящей матерью, пока ребенок мал. Но только действительно любящая женщина, для которой больше счастья в том, чтобы отдавать, чем в том, чтобы брать, которая крепко укоренилась в своем собственном существовании, может быть любящей матерью, когда ребенок начинает отделяться от нее.

          Материнская любовь к растущему ребенку, любовь, которая ничего не желает для себя, это, возможно, наиболее трудная форма любви из всех достижимых, и наиболее обманчивая из-за легкости, с которой мать может любить своего младенца. Но именно потому, что это трудно, женщина может стать действительно любящей матерью, только если она способна любить вообще; если она способна любить своего мужа, других детей, чужих людей, всех людей. Женщина, которая не в состоянии любить в этом смысле, может быть нежной матерью, пока ребенок мал, но она не может быть любящей матерью, чья задача в том, чтобы быть готовой перенести отделение ребенка – и даже после отделения продолжать любить его.

          в. Эротическая любовьБратская любовь – это любовь между равными; материнская любовь – это любовь к беспомощному существу. Как бы они ни отличались друг от друга, общее у них то, что они по своей природе не ограничиваются одним человеком. Если я люблю своего брата, я люблю своих братьев; если я люблю своего ребенка, я люблю всех своих детей; более того, я люблю всех детей, всех, кто нуждается в моей помощи. Противоположность обоим этим типам любви составляет эротическая любовь; она жаждет полного слияния, единства с единственным человеком. Она по самой своей природе исключительна, а не всеобща; к тому же, вероятно, это самая обманчивая форма любви.

          Прежде всего ее часто путают с бурным переживанием «влюбленности", внезапного крушения барьеров, существовавших до этого момента между двумя чужими людьми. Но, как было отмечено ранее, это переживание внезапной близости по самой своей природе кратковременно. После того, как чужой станет близким, нет больше барьеров для преодоления, нет больше неожиданного сближения. Любимого человека познаешь так же хорошо, как самого себя. Или, может, лучше сказать – познаешь так же мало, как самого себя. Если бы познание другого человека шло е глубь, если бы познавалась бесконечность его личности, то другого человека никогда нельзя было бы познать окончательно – и чудо преодоления барьеров могло бы повторяться каждый день заново. Но у большинства людей познание собственной личности, так же как и познание других личностей, слишком поспешное, слишком быстро исчерпывается. Для них близость утверждается прежде всего через половой контакт. Поскольку они ощущают отчужденность другого человека прежде всего как физическую отчужденность, то физическое единство принимают за преодоление отчужденности.

          Кроме того существуют другие факторы, которые для многих людей означают преодоление отчужденности. Говорить о собственной личной жизни, о собственных надеждах и тревогах, показать свою детскость и ребячливость, найти общие интересы – все это воспринимается как преодоление отчужденности. Даже обнаружить свой гнев, свою ненависть, неспособность сдерживаться – все это принимается за близость. Этим можно объяснить извращенность влечения друг к другу, которое в супружеских парах часто испытывают люди, кажущиеся себе близкими только тогда, когда они находятся в постели или дают выход своей взаимной ненависти и ярости. Но во всех этих случаях близость имеет тенденцию с течением времени сходить на нет. В результате – поиски близости с новым человеком, с новым чужим. Опять чужой превращается в близкого, опять напряженное и сильное переживание влюбленности. И опять она мало-помалу теряет свою силу и заканчивается желанием новой победы, новой любви – при иллюзии, что новая любовь будет отличаться от прежних. Этим иллюзиям в значительной степени способствует обманчивый характер полового желания.

          Половое желание требует слияния, но физическое влечение основывается не только на желании избавления от болезненного напряжения. Половое желание может быть внушено не только любовью, но также и тревогой и одиночеством, жаждой покорять и быть покоренным, тщеславием, потребностью причинять боль и даже унижать. Оказывается, половое желание вызывается или легко сливается с любой другой сильной эмоцией, лишь одной из которых является любовь. Из-за того, что половое желание в понимании большинства людей соединено с идеей любви, они легко впадают в заблуждение, что они любят друг друга, когда их физически влечет друг к другу. Когда желание полового смятения вызвано любовью, то физическая близость лишена жадности, потребности покорять или быть покоренным, но исполнена нежности. Если желание физического соединения вызвано не любовью, если эротическая любовь еще не дополняется братской любовью, это никогда не поведет к единству, которое было бы чем-то большим, чем оргиастиче-ское преходящее единение. Половое влечение создает на краткий миг иллюзию единства, однако без любви это единство оставляет чужих такими же чужими друг другу, какими они были прежде. Иногда оно заставляет их стыдиться и даже ненавидеть друг друга, потому что когда иллюзия исчезает, они ощущают свою отчужденность еще сильнее, чем прежде. Нежность не означает, как думал Фрейд, сублимацию полового инстинкта; это прямой результат братской любви, и она присутствует как в физической, так и в нефизической формах любви.

          В эротической любви есть предпочтительность, которой нет в братской и материнской любви. Этот предпочтительный характер эротической любви требует дальнейшего рассмотрения. Часто предпочтительность эротической любви неверно интерпретируется как привязанность, основанная на обладании. Нередко можно найти двух людей, влюбленных друг в друга и не испытывающих любви больше ни к кому. На самом деле их любовь это эгоизм двоих. Два человека отождествляются друг с другом и решают проблему одиночества, увеличивая единичную индивидуальность вдвое. Они достигают чувства преодоления одиночества, однако, поскольку они отделены от всего остального человечества, они остаются отделенными и друг от друга, и каждый из них отчужден от самого себя. Их переживание единства – иллюзия. Эротическая любовь делает предпочтение, но в другом человеке она любит все человечество, все, что есть живого. Она предпочтительна только в том смысле, что я могу соединить себя целиком и прочно с одним человеком. Эротическая любовь исключает любовь к другим только в смысле эротического слияния, полного соединения во всех аспектах жизни – но не в смысле глубокой братской любви.

          Эротическая любовь, как любовь, имеет одну предпосылку. Что я люблю глубинной сутью моего существа – и воспринимаю в другом глубинную суть его или ее существа. В сущности все человеческие существа одинаковы. Мы все часть Единства, мы – единство, А раз так, то не должно быть никакой разницы, кого любить. Любовь должна быть по существу актом воли, решимостью полностью соединить жизнь с жизнью другого человека. На этом построено рациональное обоснование идеи нерасторжимости брака, как и обоснование многих форм традиционного брака, в котором два партнера никогда сами не выбирают друг друга, за них выбирают другие – и однако ж ожидается, что они будут друг друга любить. Для современной западной культуры эта идея оказалась от начала и до конца неприемлемой. Считается, что любовь должна явиться результатом спонтанной, эмоциональной вспышки, внезапно возникшего непреодолимого чувства. С этой точки зрения, важны только характерные особенности двух захваченных порывом индивидов – а не факт, что все мужчины – часть Адама, а все женщины – часть Евы. Эта точка зрения не желает видеть такой важный фактор эротической любви, как воля. Любовь к кому-либо это не просто сильное чувство, – это решимость, это разумный выбор, это обещание. Если бы любовь была только чувством, то не было бы основания обещать любить друг друга вечно. Чувство приходит и уходит. Как я могу знать, что оно останется навечно, если мое действие не включает разумного выбора и решения?

          Принимая во внимание все эти точки зрения, можно было бы придти к заключению, что любовь это исключительно акт воли и обязательства, и поэтому в корне безразлично, каковы два человека. Устраивался ли брак другими или он результат индивидуального выбора, однажды этот брак заключен, и акт воли должен гарантировать продолжение любви. Такой взгляд, как представляется, не учитывает парадоксального характера человеческой природы и эротической любви. Мы все – единство, однако каждый из нас уникальное неповторимое существо. В наших отношениях с другими повторяется тот же парадокс. Так как все мы – одно, мы можем любить каждого человека братской любовью. Но ввиду того, что все мы еще и различны, эротическая любовь требует определенных особенных, в высшей степени индивидуальных элементов, которые наличествуют у отдельных людей, но не у всех.

          Обе точки зрения – одна, что эротическая любовь это от начала до конца уникальное индивидуальное влечение двух определенных людей, а другая, что эротическая любовь не что иное как акт воли, – верны. Или, если выразиться более точно, – неверна ни та, ни другая. Так, идея, что отношения могут быть легко расторгнуты, если они безуспешны, ошибочна в той же мере как и идея, что отношения не должны быть расторгнуты ни при каких обстоятельствах.

          г. Любовь к себеХотя не вызывает возражения применение понятия любви к различным объектам, широко распространено мнение, что любить других людей – добродетельно, а любить себя – грешно. Считается, что в той мере, в какой я люблю себя, я не люблю других людей, что любовь к себе это то же, что и эгоизм. Этот взгляд довольно стар в западной мысли. Кальвин говорил о любви к себе как о «чуме". Фрейд говорил о любви к себе в психиатрических терминах, однако смысл его суждения такой же, как и у Кальвина. Для него любовь к себе это то же, что и нарциссизм, обращение либидо на самого себя. Нарциссизм являет собой раннюю стадию человеческого развития, и человек, который в позднейшей жизни возвращается к нарциссистской стадии, неспособен любить; в крайних случаях это ведет к безумию. Фрейд утверждал, что любовь это проявление либидо, и если либидо направлено на других людей, то это любовь, а если оно направлено на самого его носителя – то это любовь к себе. Следовательно, любовь и любовь к себе взаимно исключаются в том смысле, что чем больше первая, тем меньше вторая. Если любить себя – плохо, то отсюда следует, что не любить себя – добродетельно.

          Возникают такие вопросы. Подтверждает ли психологическое исследование тезис, что есть существенное противоречие между любовью к себе и любовью к другим людям? Любовь к себе это тот же феномен, что и эгоизм, или они противоположны? Далее, действительно ли эгоизм современного человека это интерес к себе как к индивидуальности, со всеми его интеллектуальными, эмоциональными и чувственными возможностями? Не стал ли он придатком социо-экономической роли? Тождественен ли эгоизм любви к себе или он является следствием ее отсутствия?

          Прежде чем начать обсуждение психологического аспекта эгоизма и любви к себе, следует подчеркнуть наличие логической ошибки в определении, что любовь к другим и любовь к себе взаимно исключают друг друга. Если добродетельно любить своего ближнего, как человеческое существо, должно быть добродетелью – а не пороком – любить и себя, так как я тоже человеческое существо. Нет такого понятия человека, в которое не был бы включен и я сам. Доктрина, которая провозглашает такое исключение, доказывает, что она сама внутренне противоречива. Идея, выраженная в библейском «возлюби ближнего как самого себя", подразумевает, что уважение к собственной целостности и уникальности, любовь к самому себе и понимание себя не могут быть отделены от уважения, понимания и любви к другому индивиду. Любовь к своему собственному «я» нераздельно связана с любовью к любому другому существу.

          Теперь мы подошли к основным психологическим предпосылкам, на которых построены выводы нашего рассуждения. В основном эти предпосылки таковы: не только другие, но и мы сами являемся объектами наших чувств и установок; установки по отношению к другим и по отношению к самим себе не только далеки от противоречия, но основательно связаны. В плане обсуждаемой проблемы это означает: любовь к другим и любовь к себе не составляют альтернативы. Напротив, установка на любовь к себе будет обнаружена у всех, кто способен любить других. Любовь, в принципе, неделима в смысле связи между «объектами» и чьими-то собственными «я". Подлинная любовь это выражение созидательности и она предполагает заботу, уважение, ответственность и знание. Это не аффект, в смысле подверженности чьему-то воздействию, а активная борьба за развитие и счастье любимого человека, исходящая из самой способности любить.

          Любовь к кому-то это осуществление и сосредоточение способности любить. Основной заряд, содержащийся в любви, направлен на любимого человека как на воплощение существеннейших человеческих качеств. Любовь к одному человеку предполагает любовь к человеку как таковому. «Разделение труда", как называл это Уильям Джеймс, при котором человек любит свою семью, но не испытывает никакого чувства к «чужому", означает принципиальную неспособность любить.

          Любовь к людям является не следствием, как часто полагают, а предпосылкой любви к какому-то определенному человеку, хотя генетически она выражается в любви к отдельному индивиду.

          Из этого следует, что мое собственное «я» должно быть таким же объектом моей любви, как и другой человек. Утверждение моей собственной жизни, счастья, развития, свободы коренится в моей собственной способности любить, т, е. в заботе, уважении, ответственности и знании. Если индивид в состоянии любить созидательно, он любит также и себя; если он любит только других, он не может любить вообще.

          Считая, что любовь к себе и любовь к другим в принципе связаны, как мы объясним эгоизм, который, очевидно, исключает всякий истинный интерес к другим? Эгоистичный человек интересуется только собой, желает всего только для себя, чувствует удовлетворение не тогда, когда отдает, а когда берет. На внешний мир он смотрит только с точки зрения того, что он может получить от него; у этого человека отсутствует интерес к потребностям других людей и уважение к их достоинству и целостности. Он не может видеть ничего, кроме самого себя; всё и вся он оценивает с позиции полезности ему; он в принципе не способен любить. Не доказывает ли это, что интерес к другим и интерес к самому себе неизбежно альтернативны? Это было бы так, если бы эгоизм и любовь к себе были тождественны. Но такое предположение как раз и является тем заблуждением, которое ведет к столь многим ошибочным заключениям относительно нашей проблемы. Эгоизм и любовь к себе, ни в коей мере не будучи тождественны, являются прямыми противоположностями.

          Эгоистичный человек любит себя не слишком сильно, а слишком слабо, а на самом же деле он ненавидит себя. Отсутствие нежности и заботы о себе, которые составляют только частное выражение отсутствия созидательности, оставляет его пустым и фрустрированным. Он неизбежно несчастен и тревожно силится урвать у жизни удовольствия, получению которых сам же и препятствует. Кажется, что он слишком много заботится о себе, но, в действительности, он только делает безуспешные попытки скрыть и компенсировать свой провал в деле заботы о своем собственном «я". Фрейд придерживается мнения, что эгоистичный человек влюблен в себя, он нарциссист, раз отказал другим в своей любви и направил ее на свою собственную особу. И в самом деле эгоистичные люди неспособны любить других, но они неспособны любить и самих себя.

          Легче понять эгоизм, сравнивая его с жадным интересом к другим людям, какой мы находим, например, у чрезмерно заботливой матери. Хотя она искренне убеждена, что очень нежна со своим ребенком, в действительности, она имеет глубоко подавленную враждебность к объекту ее интереса. Ее интерес чрезмерен не потому, что она слишком любит ребенка, а потому, что она вынуждена компенсировать отсутствие у нее способности вообще любить его.

          Эта теория природы эгоизма рождена психоаналитическим опытом изучения невротического «отсутствия эгоизма", симптомом невроза, наблюдаемого у немалого количества людей, которые обычно обеспокоены не самим этим симптомом, а другими, связанными с ним, – депрессией, утомляемостью, неспособностью работать, неудачей в любовных делах и тому подобное. Это «отсутствие» эгоизма» не только не воспринимается как «симптом", но часто кажется спасительной чертой характера, которой такие люди даже гордятся в себе. Человек, лишенный эгоизма, «ничего не желает для себя", он «живет только для других", гордится тем, что не считает себя сколько-нибудь заслуживающим внимания. Его озадачивает, что, вопреки своей неэгоистичности, он несчастен, и его отношения с самыми близкими людьми неудовлетворительны. Анализ показывает, что отсутствие эгоизма не является чем-то, существующим независимо от других его симптомов. Это один из них, а зачастую и самый главный симптом. У человека парализована способность любить или наслаждаться чем-то, он проникнут враждебностью к жизни и за фасадом неэгоистичности скрыт утонченный, но от этого не менее напряженный эгоцентризм. Такого человека можно вылечить, только если его неэгоистичность будет признана болезненным симптомом в ряду других симптомов, и будет откорректирована нехватка созидательности у него, которая коренится как в его неэгоистичности, так и в других затруднениях.

          Природа неэгоистичности становится особенно очевидной в ее воздействии на других, и наиболее часто в нашей культуре – в воздействии «неэгоистичной» матери на своего ребенка. Она убеждена, что благодаря ее неэгоистичности ее ребенок узнает, что значит быть любимым, и увидит, что значит любить. Результат ее неэгоистичности однако совсем не соответствует ее ожиданиям. Ребенок не обнаруживает счастливости человека, убежденного в том, что он любим, он тревожен, напряжен, боится материнского неодобрения и опасается, что не сможет оправдать ожиданий матери. Обычно, он находится под воздействием скрытой материнской враждебности к жизни, которую он скорее чувствует, чем ясно осознает, и в конце концов, он сам заражается этой враждебностью. В целом, воздействие неэгоистичной матери не слишком отличается от воздействия матери-эгоистки; а на деле оно зачастую даже хуже, потому что материнская неэгоистичность удерживает детей от критического отношения к матери. На них лежит обязанность не обмануть ее надежд; под маской добродетели их учат нелюбви к жизни. Если кто-то взялся бы изучать воздействие матери, по-настоящему любящей себя, он смог бы увидеть, что нет ничего более способствующего привитию ребенку опыта любви, радости и счастья, чем любовь к нему матери, которая любит себя.

          Эти идеи любви к себе нельзя суммировать лучше, чем цитируя на эту тему Мейстера Экхарта: «Если ты любишь себя, ты любишь каждого человека так же, как и себя. Если же ты любишь другого человека меньше, чем себя, то в действительности ты не преуспел в любви к себе, но если ты любишь всех в равной мере, включая и себя, ты будешь любить их как одну личность, и личность эта есть и бог и человек. Следовательно, тот великая и праведная личность, кто, любя себя, любит всех других одинаково".

          д. Любовь к богуВыше утверждалось, что основу нашей потребности в любви составляет переживание одиночества и вытекающая отсюда потребность преодолеть тревогу одиночества посредством переживания единства. Религиозная форма любви, которая называется любовью к богу, в психологическом смысле не является чем-то отличным. Она тоже берет начало в потребности преодолеть отчужденность и достичь единства. Действительно, любовь к богу имеет так же много различных свойств и аспектов, как и любовь к человеку, и в значительной мере мы находим здесь те же самые различия.

          Во всех теистических религиях, будь то политические или монотеистические религии, бог означает высшую добродетель, самое желанное благо. Следовательно, специфическое значение бога зависит от того, что составляет наиболее желанное благо для человека. Понимание понятия бога должно поэтому начинаться с анализа структуры характера человека, который поклоняется богу.

          Развитие рода человеческого, насколько мы имеем какое-то знание об этом, можно охарактеризовать как отрыв человека от природы, от матери, от уз крови и земли. В начале человеческой истории человек, уже будучи лишен первоначального единства с природой, все еще пытается удержать эти первоначальные связи. Он ищет безопасности, цепляясь за эти первоначальные связи. Он все еще чувствует тождество с миром животных и растений, и пытается сохранить единство с миром природы. Многие примитивные религии свидетельствуют об этой стадии развития. Животное превращается в тотем; в наиболее торжественных религиозных действиях и во время войны надеваются маски животных, животным поклоняются как богу. На более поздней стадии развития, когда человеческое умение уже развилось до уровня ремесла и искусства, когда человек не зависит более исключительно от даров природы – фруктов, которые он находит, и животных, которых он убивает, – человек превращает в бога продукты своих собственных рук. Это стадия поклонения идолам, сделанным из глины, дерева или золота. Человек проецирует свои собственные силы и умения на сделанныеим вещи, и так, в отчужденной форме, поклоняется своей собственной доблести, своим способностям. На еще более поздней стадии человек придает своим богам форму человеческих существ. Вероятно, это могло случиться только тогда, когда он стал больше осознавать себя и когда он открывает себя как высшую и достойнейшую «вещь» в мире. На этой фазе почитания антропоморфного бога мы обнаруживаем развитие в двух направлениях. Одно имеет дело с женской или мужской природой бога, второе – с уровнем достигаемой человеком зрелости, уровнем, который определяет природу его богов и природу его любви к ним.

          Давайте сначала поговорим о развитии от матерински-центрированных к отцовски-центрированным религиям. Согласно большим и решающим открытиям Бахофена и Моргана в середине XIX в. и вопреки отрицанию их академическими кругами, вряд ли можно сомневаться, что матриархальная фаза религии предшествовала патриархальной, по крайней мере, во многих культурах. На матриархальной стадии высшим существом была мать. Она – богиня, она также авторитет в семье и обществе. Чтобы понять сущность матриархальной религии, нам достаточно вспомнить, что было сказано о сущности материнской любви. Материнская любовь безусловна, она покровительствует всем, она всеобъемлюща; будучи безусловной, она не может быть проконтролирована или вызвана. Ее наличие дает любимому человеку чувство блаженства, ее отсутствие производит чувство потерянности и отчаяния. Так как мать любит своих детей, потому что они ее дети, а не потому что они хорошие, послушные или исполняют ее желания и приказы, то материнская любовь основана на равенстве. Все люди равны, потому что они все дети матери, все они дети Матери-Земли. Следующая стадия человеческой эволюции, единственная, о которой мы уже имеем достоверное знание и не вынуждены доверяться предположениям и реконструкциям, это патриархальная фаза. В этот период мать утрачивает свое высшее положение и Высшим существом становится отец, как в религии так и в обществе. Природа отцовской любви такова, что отец выдвигает требования, устанавливает принципы и законы, и его любовь к сыну зависит от выполнения сыном этих требований. Отец любит лучшего сына, который похож на него, который наиболее послушен и подходит для того, чтобы стать его преемником и унаследовать его имущество. (Развитие патриархального общества шло рука об руку с развитием частной собственности). Вследствие этого патриархальное общество иерархично. Равенство между братьями уступает место соперничеству и взаимной борьбе. Возьмем ли мы индийскую, египетскую или греческую культуру, культуру еврейско-христианскую или культуру исламской религии, везде мы имеем дело с патриархальным миром, с его мужскими богами, над которыми царствует один главный бог, или где элиминированы все боги за исключением Единственного Бога. Однако так как желание материнской любви не может быть искоренено из сердца человека, трудно удивляться тому, что фигура любящей матери никогда не была полностью исключена из пантеона. В иудейской религии опять вводится материнский аспект божества, особенно в различных течениях мистицизма. В католической религии мать символизирует церковь и Деву-Богородицу. Даже протестантизмом фигура матери не была полностью изгнана, хотя она и остается скрытой. Лютер установил, как свой основной принцип, что, что бы ни делал человек, он не может этим добыть любви бога. Любовь бога это благодать, религиозная установка – это вера в эту благодать и пребывание малым и беспомощным; благие дела не могут повлиять на бога, или заставить бога любить нас, как постулирует католическая доктрина. Мы можем распознать в католической доктрине добрых дел часть патриархальной картины: я могу добыть отцовскую любовь послушанием и исполнением его приказов. Лютеранская доктрина, с другой стороны, благодаря своему явно патриархальному характеру, несет в себе скрытый матриархальный элемент. Материнская любовь не может быть добыта: она есть, или ее нет. Все, что я могу сделать, это иметь веру (как говорит Псалмопевец «Ты тот, кто дал мне веру, когда я пребывал еще у груди матери моей") и обратиться в беспомощного бессильного ребенка. Но особенность лютеранской веры состоит в том, что фигура матери исключена из очевидной картины и заменена фигурой отца; вместо определенности, даваемой чувством, что ты любим матерью, ее парадоксальной чертой становится напряженное сомнение, надежда на безусловную любовь отца.

          Я должен был рассмотреть различие между матриархальными и патриархальными элементами в религии, чтобы показать, что характер любви к богу зависит от соответствующей доли матриархальных и патриархальных аспектов религии. Патриархальный аспект заставляет меня любить бога как отца; я признаю, что он справедлив и суров, что он карает и вознаграждает, что он изберет меня как своего возлюбленного сына, как бог избрал Авраама – Израиля, как Исаак избрал Иакова, как бог избрал свой избранный народ. В матриархальном аспекте религии: я люблю бога как всеобъемлющую мать, я верю в ее любовь, и пусть даже я беден и бессилен, пусть даже я согрешил, она будет любить меня, она не предпочтет мне никого другого из ее детей; что бы ни случилось со мной, она спасет меня, убережет меня, простит меня. Нет нужды говорить, что моя любовь к богу и любовь ко мне нераздельны. Если бог – это отец, он любит меня как сына, и я люблю его как отца. Если бог – мать, ее и моя любовь определяется этим.

          Различие между материнским и отцовским аспектами любви к богу является, однако, только одним фактором, определяющим природу этой любви; другой фактор – уровень зрелости, достигнутой индивидом, а значит и уровень зрелости его понятия бога и его любви к богу.

          С тех пор, как эволюция рода человеческого привела от матерински-центрированной к отцовски-центрированной структуре общества и религии, мы можем проследить развитие зрелой любви, главным образом в развитии патриархальной религии.

          В начале этого развития мы находим деспотического, жестокого бога, который считает созданного им человека своей собственностью и имеет право делать с ним вес, что угодно. Это та стадия религии, на которой бог изгоняет человека из рая, чтобы тот не вкушал от древа познания добра и зла и не мог сам стать богом; это этап, на котором бог желает при помощи потопа уничтожить род человеческий, потому что никто из людей не любезен ему, за исключением любимого сына Ноя; это этап, на котором бог требует от Авраама, чтобы тот убил своего единственного возлюбленного сына Исаака, высшим актом послушания доказав свою любовь к богу. Но одновременно начинается новый этап: бог заключает с Ноем договор, в котором обещает никогда не уничтожать человеческий род, договор, которым он ограничивает себя. Он ограничивает себя не только своими обещаниями, но также и собственным принципом, принципом справедливости, и на этой основе бог должен уступить требованию Авраама пощадить Содом, если в нем найдется по крайней мере десять праведников. Но развитие идет дальше, чем превращение бога из фигуры деспотического племенного вождя в любящего отца, который ограничивает себя принципами, им самим постулированными. Оно идет в направлении превращения бога из фигуры отца в символ его принципов, принципов справедливости, истины и любви. Бог – это истина, бог – это справедливость. В этом развитии бог перестает быть личным существом, отцом. Он стал символом принципа единства в разнообразии явлений, воображаемом образе цветка, который вырастает из духовного семени в человеке. Бог не может иметь имени. Имя всегда обозначает вещь или личность, нечто конечное. Как может бог иметь имя, если он не личное существо и не вещь?

          Наиболее поразительный случай этой перемены обнаруживается в библейской истории откровения бога Моисею. Когда Моисей сказал богу, что евреи не поверят, что его послал бог, пока он не скажет им имя бога (как могли идолопоклонники понять безымянность бога, если сама сущность идола в том, чтоб иметь имя?), то бог пошел на уступки. Он сказал Моисею: «Я – сущий, вот мое имя". «Я сущий» означает, что бог не конечен и не личность, и не «существо". Наиболее адекватный перевод этой фразы: скажи им, что «мое имя – безымянность". Запрещение создавать какой-либо образ бога, произносить его имя вслух, наконец вообще произносить его имя, имеет ту же самую цель, что и освобождение человека от идеи, что бог это отец, что он – личность. В последующем теологическом развитии эта идея была развита далее в утверждении, что богу нельзя придавать никакого позитивного атрибута. Сказать о боге, что он мудрый, сильный, благий это опять же представить его как личность; большее, что я могу сделать, что сказать, что бог это не, констатировать негативные атрибуты, постулировать, что он неограниченный, не немудрый, не несправедливый. Чем больше я знаю, что бог это не, тем больше мое знание о боге.

          Следующая зрелая идея монотеизма в его дальнейших следствиях может вести только к одному заключению: не упоминать имя бога вообще, не говорить о боге. Значит, бог стал тем, чем он потенциально является монотеистической теологии, безымянным Единым, чем-то невыразимым, понимаемым как единство, составляющее основу всего феноменального мира, основу всякого существования; бог стал истиной, любовью, справедливостью. Бог это я, насколько сам я – человек.

          Вполне очевидно, что эта эволюция от антропоморфизма к чистому монотеистическому принципу повела к изменению понимания природы любви к богу. Бога Авраама можно любить или бояться, как отца, иногда у него доминирует прощение, иногда гнев. Поскольку бог является отцом, то я являюсь ребенком. Я не избавился полностью от аутистического желания всеведения и всемогущества. Я все еще не достиг такой объективности, чтобы всецело признать ограниченность своего человеческого существа, свое невежество, свою беспомощность. Я все еще требую, как ребенок, чтоб был отец, который спасает меня, опекает меня, наказывает меня, отец, который любит меня, когда я послушен, которому лестна моя хвала и который гневается, если я непослушен. Без сомнения, большинство людей в их личном развитии не преодолевают этой инфантильности и потому вера в бога для большинства людей это вера в помогающего отца – детская иллюзия. Несмотря на то, что это понимание религии было преодолено некоторыми великими учителями рода человеческого и меньшинством людей, оно все еще остается преобладающей формой религии.

          А раз так, то критика идеи бога, высказанная Фрейдом, вполне справедлива. Ошибка заключалась лишь в том, что он игнорировал другой аспект монотеистической религии и его истинную суть, логика которой ведет именно к отрицанию этого понятия бога. Истинно религиозный человек, если он следует сущности монотеистической идеи, не молится ради чего-то, не требует чего-либо от бога; он любит бога не так, как ребенок любит своего отца или свою мать; он достигает смирения, чувствует свою ограниченность, зная, что он ничего не знает о боге. Бог становится для него символом, в котором человек на ранней стадии своей эволюции выразил полноту всего того, к чему стремится сам, реальность духовного мира, любви, истины и справедливости. Он верит в принципы, которые представляют «бог", он думает истинно, живет в любви и справедливости, считает свою жизнь ценной только в той мере, в какой она дает ему возможность более полного раскрытия его человеческих сил, как единственной реальности, которую он принимает в расчет, как единственного объекта пристального интереса; и, наконец, он не говорит о боге – даже не упоминает его имени. Любить бога, – если бы он использовал эти слова, – означало бы стремиться к достижению совершенной способности, любить, к осуществлению того, что символизирует собой «бог".

          С этой точки зрения, логическим следствием монотеистической мысли является отрицание всякой «теологии", всякого «знания о боге". И все же остается различие между такой радикальной нетеологической точкой зрения и не-теистической системой, как мы находим ее, например, в раннем буддизме или даосизме.

          Во всех теистических системах, даже в не-теологических мистических системах, есть полагание реальности духовного мира, как мира трансцендентного человеку, придающего значение и ценность духовным силам человека и его стремлению к спасению и внутреннему рождению. В не-теистической системе не существует духовного мира, внешнего человеку или трансцендентного ему, а мир любви, разума, справедливости существует как реальность только потому и лишь в той степени, в какой человек способен развивать эти силы в себе в процессе своей эволюции. С этой точки зрения, в жизни нет никакого смысла кроме того, какой человек придает ей сам; человек абсолютно одинок, если он не помогает другому человеку.

          Поскольку я говорил о любви к богу, то хочу пояснить, что сам я мыслю не в теистических понятиях, и что для меня понятие бога это только исторически обусловленное понятие, в котором человек на определенном историческом этапе выразил опыт восприятия своих высших сил, свое страстное стремление к истине и единству. Но я думаю также, что следствия строгого монотеизма и не-теистического пристального интереса к духовной реальности это две точки зрения, которые, несмотря на различия, не должны бороться друг с другом.

          Здесь однако возникает другое измерение проблемы любви к богу, которое должно быть рассмотрено ради понимания сложности проблемы. Я имею в виду фундаментальное различие в религиозном отношении между Востоком (Китай и Индия) и Западом; это различие может быть выражено в логических понятиях. Со времен Аристотеля западный мир следует логическим принципам аристотелевской философии. Эта логика основывается на законе тождества, который постулирует, что А есть А; законе противоречия (А не есть не-А) и законе исключенного третьего (А не может быть одновременно А и не-А, или ни А, ни не-А). Аристотель объяснил это положение весьма точно в следующем высказывании: «невозможно, чтобы одно и тоже в одно и то же время было и не было присуще одному и тому же в одном и том же отношении (и все другое, что мы могли бы уточнить, пусть будет уточнено во избежание словесных затруднений) – это, конечно, самое достоверное из всех начал..."

          Аксиомы аристотелевской логики так глубоко проникли в наш образ мыслей, что воспринимаются как что-то «естественное» и самоочевидное, в то время, как, с другой стороны, положение, что Х это А и не-А, кажется бессмысленным. (Конечно, положение это имеет в виду предмет Х в данное время, а не Х настоящего и Х будущего времени, или один аспект X, противопоставленный другому аспекту).

          Противоположностью аристотелевской логике является логика, которая может быть названа парадоксальной, которая предполагает, что А и не-А не исключают друг друга как предикаты X. Парадоксальная логика преобладала в китайском и индийском мышлении, в философии Гераклита а затем снова под именем диалектики появилась в философии Гегеля и Маркса. Основной принцип парадоксальной логики был точно описан Лао-цзы: «Слова, которые совершенно истинны, кажутся парадоксальными» и Чжуан-цзы: «То, что одно, – одно. То, что неодно, – тоже одно". Эти формулировки парадоксальной логики положительны: это есть и этого нет. Другая формулировка отрицательна: это не является ни этим, ни тем. Первую формулировку мы находим в даосизме, у Гераклита, и в гегелевской диалектике; последняя формулировка часто встречается в индийской философии.

          Хотя более детальное описание различия между аристотелевской и парадоксальной логикой выходило бы за пределы темы данной книги, я все же приведу несколько примеров, чтобы сделать этот принцип более понятным. Парадоксальная логика в западной мысли имеет свое раннее выражение в философии Гераклита. Он полагал конфликт противоположностей основой всего сущего. «Не понимают они, как Единое, расходящееся с собою, согласуется: противовратное крепление, как у лука и лиры". «В потоки те же мы входим и не входим, мы есми и не есми (имена остаются, а воды уходят)". Одно и то же для Единого дурное и благое".

          В философии Лао-цзы та же идея выражена в более поэтической форме. Характерный пример даосистского парадоксального мышления содержится в следующем положении: «Тяжелое является основой легкого, покой есть главное в движении". Или «Дао постоянно осуществляет недеяние, однако нет ничего, что бы оно не делало". Или «Мои слова легко понять и легко осуществить. Но люди не могут понять и не могут осуществлять". В даосистской мысли, так же как в индийской и сократовской, высшей точкой, которой может достичь мысль, является знание, что мы ничего не знаем. «Кто, имея знания, делает вид, что не знает, тот выше всех. Кто, не имея знаний, делает вид, что знает, тот болен"... Единственное следствие этой философии в том, что высший бог не может иметь имени. Высшую реальность, высшее Единое нельзя охватить в словах или в мыслях. Как выразил это Лао-цзы, «Дао, которое может быть выражено словами, не есть постоянное дао. Имя, которое может быть названо, не есть постоянное имя". Или в другой формулировке «Смотрю на него и не вижу, а поэтому называю его невидимым. Слушаю его и не слышу, поэтому называю его неслышимым. Пытаюсь схватить его и не достигаю, поэтому называю его мельчайшим. Не надо стремиться узнать об источнике этого, потому что это едино». И еще одна формулировка той же идеи «Тот, кто знает, не говорит. Тот, кто говорит, не знает".

          Брахманская философия сосредотачивала интерес на отношении между многообразием (феноменами) и единством (Брахманом). Но парадоксальную философию Индии или Китая не следует смешивать с дуалистической точкой зрения. Гармония (единство) заключается в конфликте противоположностей, из которых она образована. «Брахманская мысль с самого начала была сосредоточена на парадоксе одновременных антагонизмов – и в то же время – идентичности проявляющихся сил и форм феноменального мира...". Высшая сила в универсуме, как и в человеке, трансцендентна и понятийной и чувственной сферам. И поэтому она «ни это, ни то". Но, как замечает Циммер, «в этом строго не-дуалистическом понимании нет антагонизма «реального и нереального". В своем поиске единства, скрытого в многообразии, брахманские мыслители пришли к заключению, что постижение пары противоположностей отражает природу не вещей, а постигающего разума. Постигающая мысль должна выйти за пределы самой себя, если она стремится к постижению истинной реальности. Противоречение это категория человеческого разума, но не сам по себе элемент реальности. В Риг-Веде этот принцип выражен в такой форме «Я есмь двумя, силой жизни и материей жизни, двумя одновременно". Конечное следствие идеи, что мысль может осуществлять постижение только в противоречиях, находит еще более решительное продолжение в ведантистском образе мышления, который постулирует, что мысль – со всеми ее тончайшими различениями – представляет собой «только более неуловимый горизонт незнания, на самом деле самый неуловимый из всех иллюзорных проявлений майи".

          Парадоксальная логика имеет важное значение для понятия бога. Так как бог представляет высшую реальность и так как человеческий разум постигает реальность в противоречиях, то о боге не может быть высказано никакого утверждения. В Веданте идея всеведение и всемогущества бога считается крайней формой незнания. Мы видим здесь связь с безымянностью дао, с безымянным именем бога, открывшего себя Моисею, абсолютным «ничто» Мейстера Экхарта. Человек может знать только отрицание, но ни в коей мере не утверждение высшей реальности. «Итак, не может вообще человек познать, что есть Бог. Одно знает он хорошо: что не есть Бог... Так, не довольствуясь ничем, разум стремится к обладанию высшим из всех благ". По Мейстеру Экхарту, «Божественное единство это отрицание отрицаний, и отрешение отрешений. Каждое творение содержит в себе отрицание: оно отрицает, что оно нечто другое". Единственное дальнейшее следствие в том, что для Мейстера Экхарта бог становится «абсолютным ничто", так же как высшая реальность в Кабалле это «En Sof", бесконечное единое.

          Я рассмотрел различие между аристотелевской и парадоксальной логикой, чтобы подготовить почву для важного различения в понятии любви к богу. Учителя парадоксальной логики говорят, что человек может постигать реальность только в противоречиях и никогда не может постичь в мысли высшую реальность – единство, Единое само по себе. Это ведет к тому, что человек не должен искать как высшей цели ответа именно в мышлении. Мысль может привести нас только к знанию, что она не может дать нам окончательного ответа. Мир мысли оказывается в плену парадокса. Единственный способ, которым мир в его высшем смысле может быть охвачен, состоит не в мышлении, а в действии, в переживании единства. Так, парадоксальная логика ведет к выводу, что любовь к богу это не познание бога мыслью, не мысль о собственной любви к богу, а акт переживания единства с ним.

          Это ведет к подчеркиванию значения правильного образа жизни. Все в жизни, всякое мелкое и всякое важное действие, посвящены познанию бога, но познанию не посредством правильной мысли, а посредством правильного действия. Это можно ясно видеть в восточных религиях. В брахманизме, так же как в буддизме и даосизме, высшая цель религии не правильная вера, а правильное действие. То же самое мы находим и в иудейской религии. В иудейской традиции вряд ли когда-либо существовал раскол в вере (единственное значительное исключение – расхождение между фарисеями и саддукеями – было расхождением двух противоположных социальных классов). Особое значение в иудейской религии (особенно в начале нашей эры) имел правильный образ жизни, хелах, (Halacha – это слово имеет то же значение, что и дао).

          В Новое время тот же принцип был выражен Спинозой, Марксом и Фрейдом. В Философии Спинозы центр тяжести смещен с правильной веры на правильное поведение в жизни. Маркс утверждал тот же принцип, говоря «Философы лишь различным образом объясняли мир, но дело заключается в том, чтобы изменить его". Фрейдовская парадоксальная логика привела его к психоаналитической терапии, все углубляющемуся переживанию человеком самого себя.

          С точки зрения парадоксальной логики, суть не в мысли, а в действии. Эта установка ведет к нескольким другим следствиям. Во-первых, она ведет к терпимости, которую мы находим в индийском и китайском религиозном развитии. Если правильная мысль не является высшей истиной и путем к спасению, то нет причины бороться с другими людьми, чья мысль приходит к иным формулировкам. Эта терпимость прекрасно выражена в истории о нескольких людях, которым предложили описать в темноте слона. Один, прикоснувшись к его хоботу, сказал, что это животное подобно водяной трубе, другой, прикоснувшись к уху, сказал, что это животное подобно вееру, третий, прикоснувшись к ногам, описал животное как столб.

          Во-вторых, парадоксальная точка зрения ведет к подчеркиванию значения изменения человека в большей степени, чем значения развития догматов, с одной стороны, и науки, с другой. С индийской, китайской и мистической точек зрения, религиозная задача человека состоит не в том, чтобы думать правильно, а в том, чтобы правильно действовать и/или воссоединиться с Единым в акте сосредоточенного созерцания.

          Противоположность этому составляет главное направление западной мысли. Поскольку она надеялась найти высшую истину в правильной мысли, то акцент был сделан на мышлении, хотя правильное действие тоже было признано важным. В религиозном развитии это вело к формулировке догматов, бесчисленным спорам о догматических формулировках, к нетерпимости к «не-верующему» или еретику. Далее, это вело к подчеркиванию «веры в бога", как основной цели религиозной установки. Это, конечно, не значит, что в западной мысли не было понятия о том, что надо жить правильно. Но все же человек, который верил в бога –даже если он не жил по-божески – чувствовал себя более высоким, чем тот, кто жил по-божески, но не верил в бога.

          Сосредоточение внимания на мышлении имеет еще и другое, исторически очень важное, следствие. Идея, что можно найти истину в мысли, ведет не только к догме, но также и к науке. В научной мысли главное, что имеет значение, это правильная мысль, как в аспекте интеллектуальной честности, так и в аспекте применения научной мысли к практике – то есть, в технике.

          Короче говоря, парадоксальная мысль ведет к терпимости и усилию в направлении самоизменения. Аристотелевская точка зрения ведет к догме и науке, к католической церкви, и к открытию атомной энергии.

          Последствия различия между этими двумя точками зрения на проблему любви к богу уже достаточно полно показаны и необходимо только кратко суммировать их.

          В преобладающей на Западе религиозной системе любовь к богу это в сущности то же, что и вера в бога, в божественное существование, божественную справедливость, божественную любовь. Любовь к богу это в сущности мысленный опыт. В восточных религиях и в мистицизме любовь к богу это напряженное чувственное переживание единства, нераздельно соединенное с выражением этой любви в каждом жизненном действии. Наиболее радикальная формулировка этой цели дана Мейстером Экхартом: «Если бы я превратился в бога и он сделал меня единым с собой, то если б я жил по-божески, не было бы между нами различия... Некоторые люди воображают, что они увидят бога так, как если бы он стоял здесь, а они там, но так не может быть. Бог и я: мы одно. Познавая бога, я принимаю его в себя. Любя бога, я проникаю в него".

          Теперь мы можем вернуться к важной параллели между любовью к собственным родителям и любовью к богу. Ребенок начинает жизнь с привязанности к своей матери, «как основе всякого бытия". Он чувствует беспомощность и необходимость всеобъемлющей любви матери. Затем он обращается к отцу, как к новому центру его привязанности; отец становится руководящим началом мысли и действия; на этой стадии ребенок мотивирован необходимостью достичь отцовской похвалы и избежать его недовольства. На стадий полной зрелости он освобождается от матери и отца как опекающих и направляющих сил; он утверждает в самом себе материнский и отцовский принципы. Он становится своим собственным отцом и матерью; он сам есть отец и мать. В истории рода человеческого мы видим – и можем предвидеть наперед – то же развитие: от первоначальной любви к богу, как беспомощной привязанности к матери-богине, через послушную привязанность к богу-отцу, к зрелой стадии, когда бог перестает быть внешней силой, когда человек вбирает в себя принципы любви и справедливости, когда он становится единым с богом, и наконец, к точке, где он говорит о боге только в поэтическом, символическом смысле.

          Из этих размышлений следует, что любовь к богу нельзя отделить от любви к своим родителям. Если человек не освобождается от кровной привязанности к матери, клану, народу, если он сохраняет детскую зависимость от карающего и вознаграждающего отца или какого-либо иного авторитета, он не может развить в себе более зрелую любовь к богу; следовательно, его религия является такой, какой она была на ранней стадии развития, когда бог воспринимался как опекающая всех мать или карающий-вознаграждающий отец.

          В современной религии мы находим все стадии, от самого раннего и примитивного развития до высшей стадии. Слово «бог» обозначает как пленного вождя, так и «абсолютное ничто". Таким же образом, и каждый индивид сохраняет в себе, в своем бессознательном, как было показано Фрейдом, все стадии, начиная со стадии беспомощного младенца. Вопрос в том, до какой стадии человек дорос. Одно вполне определенно: природа его любви к богу соответствует природе его любви к человеку и далее, действительный характер его любви к богу и человеку часто остается бессознательным, будучи скрыт и рационализирован более зрелой мыслью о том, что есть его любовь. Далее, любовь к человеку хотя непосредственно она вплетена в его отношения со своей семьей, в конечном счете определяется структурой общества, в котором он живет. Если социальная структура основана на подчинении авторитету – явному авторитету, анонимному авторитету рынка и общественного мнения – его понятие бога по необходимости оказывается инфантильным и далеким от зрелости, зерна которой можно найти в истории монотеистической религии.

          Хорни К. Проблема моногамного идеала(СНОСКА: Хорни К. Наши внутренние конфликты. - М.: Апрель-Пресс, Изд-во ЭКСМО-Пресс, 2000. – С. 321-340.)

          С некоторых пор я спрашиваю себя с возрастающим удивлением, почему же доныне нет основательных аналитических работ по проблемам брака, хотя каждый аналитик, несомненно, мог бы многое сказать по этому поводу, а практика и теория побуждают нас вплотную заняться этим вопросом; практика – потому, что мы ежедневно сталкиваемся с супружескими конфликтами; теория – потому, что едва ли найдется другая жизненная ситуация, столь тесно и в то же время столь явно связанная с эдиповой, как брак.

          Вероятно, говорила я себе, этот вопрос слишком близко касается каждого из нас и потому не может быть привлекательным объектом научного интереса и исследовательских амбиций. Но вероятно также, что вовсе не проблемы задевают нас, а конфликты, слишком тесно соприкасающиеся с глубочайшими корнями нашего самого сокровенного личного опыта. Другая сложность состоит в том, что брак – это общественный институт, и поэтому наш подход к этой проблеме с чисто психологической точки зрения оказывается несколько ограниченным, хотя практическая важность проблемы и вынуждает нас попытаться понять ее психологическую основу.

          Хотя темой моего доклада я выбрала лишь одну частную проблему, прежде все-таки мы должны попытаться сформировать (пусть в самых общих чертах) концепцию фундаментальной психической ситуации, создаваемой браком. В своей «Книге о супружестве» Кейзерлинг недавно поставил столь же удивительный, сколь и очевидный вопрос. Что же именно, спрашивает он, несмотря на постоянные неудачные браки во все века, побуждает людей к супружеству? К счастью, чтобы ответить на этот вопрос, мы уже не обязаны ни обращаться к представлению о «естественном» желании иметь мужа и детей, ни, подобно Кейзерлингу, прибегать к метафизическим объяснениям; теперь мы можем с большей точностью утверждать, что влечение, побуждающее нас к вступлению в брак, есть не что иное, как ожидание найти в нем исполнение всех наших давних желаний, проистекающих из эдиповой ситуации нашего детства, – желания быть женой отцу, владеть имкак исключительной собственностью и родить ему детей. Попутно хотелось бы отметить, что, учитывая это, мы должны, пожалуй, весьма скептически отнестись к пророчествам о скором конце института брака, хотя и признаем, что в каждый конкретный период структура общества будет отражаться на форме этих вечных желаний.

          Итак, исходная ситуация в браке преисполнена чреватыми риском бессознательными желаниями. Это в некоторой степени неизбежно, поскольку мы знаем, что нет средств от постоянного возвращения этих желаний, и ни сознательное проникновение в проблемы, ни опыт чужой жизни ничем реальным здесь помочь не могут. Этот натиск бессознательных желаний опасен по двум причинам. Со стороны Оно субъекту угрожает разочарование не только потому, что собственное отцовство или материнство ни в малейшей степени не соответствует той картине, которая сложилась в нашей душе под влиянием детских стремлений, но также потому, как указывает Фрейд, что жена или муж – это всегда лишь эрзац. Горечь разочарования зависит, с одной стороны, от степени фиксации, а с другой – от степени расхождения между обретенным объектом и достигнутым удовлетворением и специфическими бессознательными сексуальными желаниями.

          Вместе с тем Сверх-Я угрожает опасность оживления старого запрета инцеста – на этот раз по отношению к брачному партнеру; и чем полнее осуществляются бессознательные желания, тем сильнее эта опасность. Воскрешение запрета инцеста в браке является весьма типичным и приводит к тем же результатам, что и в отношениях ребенка с родителями, а именно к тому, что прямые сексуальные цели уступают место отношениям привязанности, налагающим запрет на сексуальные цели. Я лично знаю лишь один случай, в котором не произошло такого развития и жена продолжала относиться к мужу как к объекту сексуальной любви, причем эта женщина в возрасте двенадцати лет пережила реальное сексуальное удовлетворение с отцом.

          Разумеется, есть и иная причина того, что сексуальность в супружеской жизни развивается в этом направлении, – при исполнении желания сексуальное напряжение ослабевает, в частности и потому, что это желание всегда может быть с легкостью удовлетворено в отношении к конкретному объекту. Но более глубокая мотивация этого типичного феномена и, главное, темп процесса и степень, до которой Доходит его развитие, в некотором роде повторяют эдипово развитие. Оставляя в стороне случайные факторы, форма и степень, в которых проявляется влияние ранней ситуации, зависит от того, в какой мере запрет инцеста по-прежнему заявляет о себе в качестве действующих сил в душе данного индивида. Более глубокие последствия, при всем различии его проявлений у разных людей, можно описать общей формулой: возникают определенные ограничения и условия, при соблюдении которых субъект все еще может выносить супружеские отношения, несмотря на запрет инцеста.

          Как известно, подобные ограничения могут проявиться уже в выборе супруга или супруги. Например, выбираемая в жены женщина ничем не должна напоминать мать: ее национальность, социальное происхождение, интеллект или внешность должны составлять резкий контраст с материнскими. Это позволяет понять, почему браки, заключенные по расчету или через третьих лиц, часто оказываются удачнее браков по любви. Хотя сходство ситуации брака с желаниями, проистекающими из эдипова комплекса, автоматически приводит к воспроизведению ранней установка и развития субъекта, все же это повторение оказывается не столь выраженным, если бессознательные ожидания не были с самого начала привязаны к будущему мужу или жене. Более того, учитывая бессознательную склонность людей оберегать брак от наиболее грозных катастроф, надо признать, что в институте сватовства, подобному тому, что имеет место у восточных евреев, была определенная психологическая мудрость.

          Внутри самого брака мы видим, что такие условия могут создаваться всеми психическими инстанциями нашей души. Что касается Оно, то это всевозможные генитальные запреты, от простой сексуальной сдержанности по отношению к партнеру, исключающей разнообразие в предварительных любовных ласках или коитусе, до полной импотенции или фригидности. Далее, со стороны Я мы видим попытки успокоить себя или оправдать, которые могут принимать самые разные формы. Одна из них – отрицание брака, часто проявляющееся у женщин в виде чисто внешнего признания того факта, что они состоят в браке, безо всякого внутреннего его принятия, и сопровождающееся постоянным удивлением по этому поводу, тенденцией подписываться девичьей фамилией, вести себя по-девичьи и т.п.

          Но, вынуждаемое внутренней необходимостью оправдать брак для сознания, Я часто принимает и противоположную установку по отношению к супружеству, придавая ему преувеличенное значение или, точнее, выставляя напоказ любовь к мужу или жене. Можно вспомнить фразу «любовь оправдывает» и увидеть аналогию с более мягкими приговорами суда по отношению к преступникам, движимым любовью. В статье об одном случае женской гомосексуальности Фрейд отмечает, что ни в чем другом наше сознание не бывает столь несовершенным и ложным, как в оценке степени любви или неприязни, которую мы испытываем к другому человеку. Особенно это относится к браку, где сила любви зачастую переоценивается. Я долго пыталась понять, чем же это объясняется. Подобная иллюзия при недолговременных связях не была бы столь удивительной, но брак, с его постоянством отношений, и более частым удовлетворением сексуального желания, казалось бы, должен покончить с сексуальной переоценкой и связанными с нею иллюзиями. Наиболее очевидный ответ, пожалуй, состоит в том, что люди вполне естественно стремятся объяснять себе высокие требования к психической жизни в браке силой чувства, и поэтому крепко держатся за эту идею, даже когда само чувство перестает быть движущей силой. Тем не менее нужно признать, что такое объяснение является скорее поверхностным; пожалуй, оно проистекает из потребности в синтезе, которая, как нам известно, присуща Я и которой мы можем приписать фальсификацию фактов ради демонстрации искренней установки в столь важных для жизни отношениях.

          И опять же, более глубокое объяснение дает нам обращение к эдипову комплексу. Ибо мы видим, что заповедь и обет любить супруга, с которым человек вступает в брак, и хранить ему верность, воспринимаются бессознательным как повторение четвертой заповеди. Таким образом, не любить партнера по браку становится для бессознательного столь же великим грехом, как нарушение заповеди по отношению к родителям, и в результате вновь с детальной точностью навязчиво повторяются ранние переживания – вытеснение ненависти и преувеличение любви. Теперь я думаю, что во многих случаях мы неверно будем оценивать этот феномен, если не признаем, что сама любовь может быть одним из условий, необходимых для придания подобия правоты отношениям, запрещаемым Сверх-Я. Разумеется, в таком случае сохранение любви или хотя бы видимость этого выполняет важную экономическую функцию и именно поэтому за нее так упорно держатся.

          И, наконец, мы бы не удивились, обнаружив, что страдание (как невротический симптом) является одним из условий, при которых брак может устоять против сильнейшего запрета инцеста. Несчастье может принимать столь разные формы, что я и не надеюсь рассказать о них в моем кратком выступлении. Поэтому я укажу лишь на некоторые из них. Так, например, домашняя или профессиональная жизнь некоторых людей бессознательно аранжируется таким образом, чтобы человек перетруждал себя или приносил чрезмерные жертвы «во благо семьи», которую он или она воспринимает как обузу. Или, опять же, мы часто наблюдаем, как после свадьбы люди жертвуют значительной частью своего личного развития, будь то в сфере профессиональной жизни или в сфере характера и интеллекта. Наконец, мы должны сюда отнести бесчисленные случаи, в которых один партнер превращается в раба другого, исполняя все его требования, причем принимает эту мучительную позицию добровольно, возможно, из-за сознательного наслаждения от повышенного чувства ответственности.

          Глядя на такие браки, с удивлением спрашиваешь: почему они не распадаются, а наоборот, зачастую оказываются столь стабильными? Но по размышлении, как я уже отмечала, понимаешь, что как раз соблюдение условия несчастья и обеспечивает устойчивость подобных союзов.

          Достигнув этого пункта, мы видим, что здесь отнюдь нельзя провести четкую разграничительную линию между данными случаями и теми, в которых брак окупается ценой невроза. Этих последних случаев, однако, мне не хочется касаться, поскольку в своем докладе я принципиально хочу обсудить только те ситуации, которые можно описать как норму.

          Наверное, излишне говорить, что в этом обзоре мне приходится совершать некоторое насилие над реальными фактами – и не только потому, что любое из перечисленных мной условий можно истолковать иначе, но также потому, что ради четкого их представления я брала каждое из них по отдельности, тогда как на самом деле они обычно перемешаны. Приведу пример: кое-какие из всех этих условий мы можем встретить у весьма достойных женщин, которым присуща фундаментальная материнская установка – установка, которая, похоже, единственно и делает брак для них возможным. Они словно говорят: «В моих отношениях с мужем я должна играть не роль жены и любовницы, но исключительно роль матери со всей вытекающей отсюда любовной заботой и ответственностью». Такая установка – надежный страж брака, но основана она на ограничениях любви и платой за нее может быть малоинтересная внутренняя жизнь жены и мужа.

          Каким бы ни был в индивидуальном случае исход дилеммы между недостаточным и чрезмерным выполнением условий, во всех особо острых случаях действует два фактора – разочарование и запрет инцеста, – которые влекут за собой скрытую враждебность к мужу или жене, приводя к отчуждению от партнера и вынуждая его или ее невольно искать новый объект любви. Такова основная ситуация, создающая проблему моногамии.

          Существуют и другие каналы для высвобожденного подобным образом либидо: сублимация, подавление, регрессивный катексис прежних объектов, отдушина, обретаемая в детях, но здесь мы их рассматривать не будем.

          Надо признать, всегда имеется возможность того, что объектом нашей любви может стать любой другой человек. Впечатления детства и их вторичная переработка столь многообразны, что обычно они допускают выбор самых разных объектов.

          Это побуждение к поиску новых объектов (опять-таки у вполне нормальных людей) может получить сильный импульс из бессознательных источников. Потому что, хотя брак и представляет собой исполнение инфантильных желаний, эти желания могут осуществляться лишь в той мере, в какой развитие субъекта позволяет ему или ей достичь подлинной идентификации с ролью отца или матери. Всякий раз, когда разрешение эдипова комплекса отклоняется от этой фиктивной нормы, мы сталкиваемся с одним и тем же явлением: в триаде мать – отец – ребенок данный человек в тех или иных основных моментах не расстается с ролью ребенка. В подобных случаях желания, проистекающие из такой инстинктивной установки, не могут быть непосредственно удовлетворены через брак.

          Условия любви, вынесенные из детства, знакомы нам из работ Фрейда. Поэтому мне остается только напомнить о них, чтобы показать, каким образом внутренний смысл брака препятствует их осуществлению. Для ребенка объект любви неразрывно связан с идеей чего-то запретного; однако любовь к мужу или жене не только дозволена – за ней маячит зловещая идея супружеского долга. Соперничество (условием которого является наличие третьей, потерпевшей стороны) исключено самой природой моногамного брака; более того, монополия в нем – привилегия, гарантированная законом. Опять-таки бывает (но здесь с генетической точки зрения мы находимся на ином уровне, поскольку вышеуказанные условия восходят к эдиповой ситуации как таковой, то время как те, о которых идет речь сейчас, можно проследить вплоть до фиксации на особых ситуациях, в которых с эдиповым конфликтом уже покончено), что вследствие генитальной неуверенности или соответствующей слабости в структуре нарциссизма у человека возникает навязчивое желание постоянно демонстрировать свою потенцию или эротическую привлекательность. Или, если имеют место бессознательные гомосексуальные тенденции, у субъекта возникает навязчивое желание искать объект того же пола. Что касается женщины, то она может достигнуть этого окольным путем: либо побуждая супруга к отношениям с другими женщинами, либо стремясь к таким отношениям, в которые была бы вовлечена другая женщина. Кроме того – ас практической точки зрения это, пожалуй, самая важная вещь, – там, где диссоциация в любовной жизни сохраняется, субъект вынужден сосредоточить нежные чувства не на тех объектах, которые вызывают чувственное желание.

          Легко увидеть, что сохранение любого из этих инфантильных условий неблагоприятно для принципа моногамии; скорее это должно побуждать мужа или жену к поиску других объектов любви.

          Такие полигамные желания, следовательно, вступают в конфликт с требованиями партнера моногамных отношений и с идеалом верности, который мы установили для себя в нашем сознании.

          Рассмотрим сначала первое из этих двух требований, поскольку очевидно, что требование жертвы от кого-то другого – явление более примитивное, чем самопожертвование. Происхождение этого требования, вообще говоря, понятно – оно, несомненно, представляет собой оживление инфантильного желания монополизировать мать или отца. Претензия на монополию отнюдь не ограничивается лишь семейной жизнью (как и следовало ожидать, учитывая, что ее источник имеется в каждом из нас); напротив, это квинтэссенция любых полноценных любовных отношений. Разумеется, в браке, как и в других отношениях, такое требование выставляется исключительно из любви, но по своему происхождению оно столь неразрывно связано с разрушительными тенденциями и враждебностью к объекту, что зачастую от любви не остается ничего, кроме ширмы, за которой осуществляются эти враждебные тенденции.

          При анализе это стремление к монополии раскрывается прежде всего как производная оральной фазы, в которой оно принимает форму желания инкорпорировать объект с целью исключительного им обладания. Часто даже при простом наблюдении оно выдает свое происхождение в той жадности обладания, которая не только запрещает партнеру какие-либо иные эротические переживания, но и порождает ревность к его или ее друзьям, работе и интересам. Эти явления подтверждают ожидания, основанные на нашем теоретическом знании, а именно что в этом собственничестве, как и в каждой орально обусловленной установке, имеется примесь амбивалентности. Порой складывается впечатление, что мужчинам не только действительно удалось навязать своим женам наивное и тотальное требование моногамной верности, причем гораздо энергичнее, это удалось женам в отношении своих мужей, но что и само влечение к монополии у мужчин сильнее. И на то есть серьезные основания – мужчины хотят быть уверены в своем отцовстве, – но именно оральный источник требования и придает мужчине больший импульс, потому что, когда мать его кормила, он пережил, по крайней мере частичную, инкорпорацию объекта любви, в то время как девочка не может вернуться к соответствующим переживаниям в отношении своего отца.

          Деструктивные элементы тесно связаны с этим желанием и в другом аспекте. В ранние годы стремление монополизировать отцовскую или материнскую любовь натолкнулось на фрустрацию и разочарование, и в результате возникла реакция ненависти и ревности. Поэтому за таким требованием всегда скрывается ненависть, которую можно обнаружить в том, как это требование выдвигается, и которая часто прорывается наружу, если прежнее разочарование повторяется.

          Та ранняя фрустрация нанесла рану не только нашей объектной любви, но и нашему самоуважению, причем в самом чувствительном месте, и мы знаем, что каждый человек отмечен подобным нарциссическим шрамом. По этой причине наша гордыня требует в дальнейшем моногамных отношений, причем тем настойчивее, чем чувствительнее была рана, нанесенная ранним разочарованием. В патриархальном обществе, где претензию на исключительное право обладания прежде всего мог предъявлять лишь мужчина, этот нарциссический фактор отчетливо проявился в насмешках над «рогоносцами». И здесь тоже требование верности выдвигается не из любви – это вопрос престижа. В обществе, где господствуют мужчины, оно все более и более становится делом престижа, поскольку, как правило, мужчины больше заботятся о своем статусе среди себе подобных, нежели о любви.

          И, наконец, требование моногамии тесно связано с анально-садистскими элементами влечения, и именно они, наряду с нарциссическими элементами, придают требованию моногамии в браке особый характер. Ибо в отличие от свободной любви вопросы обладания в браке двояким образом связаны с его историческим значением. Тот факт, что брак как таковой представляет собой экономическое партнерство, имеет меньшее значение, чем представление, согласно которому женщина принадлежит мужчине подобно любому другому имуществу. То есть, даже если муж не обладает выраженными анальными чертами характера, эти элементы обретают силу в супружестве и превращают требование любви в анально-садистское притязание на собственность. Элементы, проистекающие из этого источника, в самой грубой их форме можно найти в старинных уголовных уложениях, касавшихся наказания неверных жен, но и в нынешних браках они по-прежнему часто проявляются в средствах, которыми мужчина пытается осуществить свои претензии: от более или менее мягкого принуждения до неусыпной подозрительности, рассчитанной на то, чтобы извести партнера, – и то и другое знакомо нам из анализа неврозов навязчивости.

          Таким образом, источники, из которых черпает силы идеал моногамии, представляются достаточно примитивными. Но, несмотря на его, так сказать, скромное происхождение, он превратился во властную силу и, как мы видим, Разделил судьбу других идеалов, в которых находят свое Удовлетворение элементарные инстинктивные импульсы, отвергнутые сознанием. В данном случае процессу содействует то, что исполнение некоторых наиболее вытесненных наших желаний является в то же время ценным достижением в различных социальных и культурных аспектах. Как показал Радо в своей статье «Тревожная мать», формирование такого идеала позволяет ограничить критические функции Я, которые в противном случае указали бы ему, что эту претензию на постоянную монополию хотя и можно понять как желание, но как требование она не только трудновыполнима, но и неправомерна; более того, она скорее является попыткой осуществить нарциссические и садистские импульсы, нежели говорит о желании настоящей любви. Согласно Радо, формирование этого идеала обеспечивает Я «нарциссическую безопасность», под покровом которой оно может дать волю всем тем влечениям, которые в противном случае ему следовало бы осудить, и в то же самое время вырасти в собственных глазах, ощущая, что его претензии справедливы и идеальны.

          Разумеется, чрезвычайно важно то, что эти требования санкционированы законом. В реформаторских предложениях, проистекающих из осознания опасностей, которым подвержен брак именно из-за своего принудительного характера, по этому пункту обычно делается исключение. Тем не менее такая санкция закона является, пожалуй, лишь внешним, наглядным выражением той ценности, которое это требование имеет в сознании людей. И когда мы осознаем, на сколь глубокой инстинктивной основе покоится притязание на монопольное обладание, мы понимаем также, что, если бы человечество лишилось его нынешнего идеального оправдания, мы тут же любой ценой, тем или иным способом нашли бы новое. Более того, до тех пор пока общество придает моногамии особое значение, оно с точки зрения психической экономики заинтересовано в том, чтобы было достигнуто удовлетворение элементарных влечений, стоящих за этим требованием, и тем самым компенсировано связанное с ним ограничение.

          Имея такую общую основу, требование моногамии в индивидуальных случаях может усиливаться с разных сторон. Иногда господствующую роль в экономике влечений может играть лишь один из компонентов этого требования, или же иной вклад вносят все те факторы, которые мы считаем движущими силами ревности. Фактически мы могли бы описать требование моногамии как попытку застраховаться от мук ревности.

          Так же как и ревность, оно может быть вытеснено чувством вины, нашептывающим, что у нас нет права на исключительное обладание отцом. Или опять-таки оно может заслониться другими инстинктивными целями, как например, в хорошо известных нам явлениях скрытой гомосексуальности.

          Далее, как я уже говорила, полигамные желания вступают в противоречие с нашим собственным идеалом верности. В отличие от требования моногамии, которое мы предъявляем другим, наша установка в отношении собственной верности не имеет прямого прототипа в детских переживаниях. Его содержанием является ограничение влечения; поэтому оно отнюдь не элементарно, но изначально представляет собой трансформацию влечения.

          Как правило, с требованием моногамии мы чаще встречаемся у женщин, чем у мужчин, и мы спрашиваем себя, почему это так. Вопрос для нас не в том (как это часто утверждают), действительно ли мужчина от природы более склонен к полигамии; хотя бы уж потому, что мы слишком мало знаем о природной предрасположенности. Но помимо этого, такое утверждение явно представляет собой тенденциозную уловку в пользу мужчин. Я полагаю, однако, что мы вправе задать вопрос, какими же психологическими факторами объясняется то, что в реальной жизни мужская верность встречается гораздо реже женской.

          Этот вопрос допускает несколько ответов, поскольку нельзя отделять исторические и социальные факторы. К примеру, мы можем подумать о том, в какой мере большая верность женщин может быть вторично обусловлена тем, что мужчины навязывают свое требование моногамии куда более эффективным способом. Я имею в виду не только экономическую зависимость женщин, не только драконовские наказания за женскую неверность; речь идет о более сложных факторах, которые Фрейд прояснил в «Табу девственности», – прежде всего о мужском требовании, чтобы женщина вступала в брак девственницей, с целью обратить ее в своего рода «сексуальное рабство».

          С аналитической точки зрения в связи с этой проблемой возникают еще два вопроса. Первый: учитывая, что вероятность зачатия делает половой акт в физиологическом отношении вещью, для женщины гораздо более важной, чем для мужчины, не следует ли ожидать, что этот факт каким-то образом будет представлен и психологически? Лично я была бы удивлена, окажись это не так. Нам так мало об этом известно, что до сих пор мы не сумели выделить особый репродуктивный инстинкт, но всегда довольствовались рассмотрением его психологической надстройки. Мы знаем, что диссоциация между «духовной» и чувственной любовью, которая столь сильно влияет на способность хранить верность, является преимущественно – более того, чуть ли не исключительно – мужским свойством. Не здесь ли находится то, что мы искали – психический коррелят биологического различия между полами?

          Второй вопрос вытекает из следующих соображений. Различие в разрешении эдипова комплекса у мужчин и у женщин может быть сформулировано следующим образом: мальчик более радикально отказывается от первичного объекта любви во имя своей генитальной гордости, тогда как девочка остается более фиксированной на личности отца, но может поступить так, очевидно, только при условии, что она в значительной мере откажется от своей сексуальной роли. В таком случае вопрос заключается в том, не находим ли мы в дальнейшей жизни свидетельство подобного различия между полами именно в женских более фундаментальных и общих генитальных запретах и не облегчает ли как раз эта позиция соблюдение верности. Ведь точно так же мы гораздо чаще сталкиваемся с фригидностью, чем с импотенцией, а то и другое суть проявления генитальных запретов.

          Таким образом, мы вышли на один из факторов, который можно, пожалуй, рассматривать в качестве основного условия верности, а именно – на генитальный запрет. Однако достаточно нам вспомнить о тенденции к неверности, характерной для фригидных женщин и мужчин со слабой потенцией, и мы поймем, что, хотя такая формулировка условия сохранения верности и не является, пожалуй, совершенно неверной, она все же нуждается в серьезных уточнениях.

          Мы продвинемся еще несколько дальше, если примем во внимание, что люди, у которых верность принимает навязчивый характер, за условными запретами часто скрывают чувство сексуальной вины. Все, что запрещено условным соглашением – а это включает в себя все сексуальные отношения, не санкционированные браком, – нагружается всей тяжестью бессознательных запретов, и именно это придает условному соглашению значительный моральный вес. Как и следовало ожидать, с подобными проблемами сталкиваются те люди, которые способны вступить в брак лишь при соблюдении определенных условий.

          Здесь чувство вины в отношении жены или мужа переживается особенно остро. Партнеру бессознательно приписывается роль родителя, которого жаждет и любит ребенок, и, кроме того, оживает прежний страх перед запретами и наказаниями, который связывается теперь с женой или мужем. В особенности реактивируется застарелое чувство вины за занятия онанизмом и, под давлением четвертой заповеди, создается все та же насыщенная чувством вины атмосфера преувеличенного долга или появляется раздражительность. В других случаях мы наблюдаем атмосферу неискренности или же смешанную со страхом реакцию тревоги из-за утаивания от партнера. Я склонна предположить, что неверность и онанизм связаны между собой гораздо более непосредственно, а не только чувством вины. Не подлежит сомнению, что изначально в онанизме находят физическое выражение сексуальные желания, направленные на родителей. Но, как правило, в фантазиях при мастурбации место родителей уже в самом раннем возрасте занимают другие объекты; поэтому такие фантазии, как и первичные желания, представляют собой первую измену ребенка родителям. То же самое относится и к ранним эротическим переживаниям, связанным с братьями и сестрами, товарищами по играм, прислугой и т.д. Подобно тому как онанизм представляет собой первую измену в области фантазии, эти переживания представляют ее в реальности. И в анализе мы обнаруживаем, что люди, сохранившие особо острое чувство вины по поводу тех ранних событий, реальных или вымышленных, по этой самой причине с невероятной тревожностью стараются избежать любого проявления неверности в браке, поскольку измена означала бы повторение прежней вины.

          Зачастую речь идет о пережитках прежней фиксации, которая вновь возникает у людей с навязчивой верностью, противоречащей их сильным полигамным желаниям.

          Но верность может иметь и совершенно иную психологическую основу, которая либо сосуществует у одного и того же человека с той, что рассмотрена выше, либо является совершенно независимой. Эти люди по какой-либо из упомянутых мной причин особо чувствительны к своей претензии на исключительное обладание партнером и поэтому – как реакция – предъявляют такое же требование и к себе. На сознательном уровне им кажется, что они просто обязаны сами выполнять требования, предъявляемые к другим, но в подобных случаях действительная причина лежит глубже – в фантазиях о всемогуществе, в соответствии с которыми собственный отказ от внебрачных отношений является своего рода магическим действом, якобы заставляющим отказаться от них и партнера.

          Теперь мы видим, какие мотивы стоят за требованием моногамии и с какими силами это требование вступает в конфликт. Используя сравнение из физики, мы могли бы назвать эти противоположные импульсы центробежными и центростремительными силами брака, и мы должны сказать, что в этом испытании на прочность силы противников равны. И тот и другой черпают свою движущую энергию из самых элементарных и непосредственных желаний, проистекающих из эдипова комплекса. Те и другие импульсы неизбежно мобилизуются в супружеской жизни, хотя и со всевозможными вариациями в степени их активности. Это позволяет нам понять, почему никогда не удавалось и де удастся найти общий принцип разрешения супружеских конфликтов. Даже в индивидуальных случаях, хотя мы можем отчетливо видеть, какие мотивы здесь задействованы, мы сможем понять, к каким результатам на самом деле привело то или иное поведение, только рассмотрев его в свете аналитического опыта.

          Короче говоря, мы видим, что элементы ненависти могут прорваться наружу, не только когда принцип моногамии нарушен, но и когда он соблюдается, и что проявляться эти элементы могут весьма и весьма по-разному; что чувства ненависти, направленные на партнера, также могут принимать самые разные формы и что с обеих сторон эти чувства делают свое дело» подрывая фундамент, на котором должен строиться брак – нежную привязанность между мужем и женой. Оставим моралистам решать, каким должен быть верный курс.

          Как бы то ни было, достигнутое таким образом понимание избавляет нас от полной беспомощности перед лицом подобных супружеских конфликтов. Открытие бессознательных источников, которые их питают, может ослабить не только идеал моногамии, но и полигамные тенденции, благодаря чему появится возможность одолеть эти конфликты. Приобретенные нами знания помогут нам и иным образом. Наблюдая конфликты двух Людей в супружеской жизни, зачастую мы невольно начинаем думать, что единственным выходом для них будет развод. Но чем глубже мы понимаем неизбежность этих и всех: прочих конфликтов в любом браке, тем более основательным становится наше убеждение, что отношение к таким непроверенным личным впечатлением должно быть крайне сдержанным, и тем большей наша способность контролировать их в реальной жизни.

          Хорни К. Проблемы брака(СНОСКА: Хорни К. Наши внутренние конфликты. - М.: Апрель-Пресс, Изд-во ЭКСМО-Пресс, 2000. – С. 368-385.)

          Почему так редки счастливые браки – браки, в которых не угнетается потенциал развития партнеров, браки, в которых скрытое напряжение не отражается на домашних или встречает доброжелательное понимание? Значит ли это, что институт брака несовместим с некоторыми явлениями человеческой жизни? Быть может, брак – это только иллюзия, готовая исчезнуть, или же это просто современный человек не способен наполнить его содержанием? Должны ли мы, признавая его неудачу, винить себя или брак как таковой? Почему брак столь часто означает конец любви? Должны ли мы смириться с этой ситуацией как с неизбежной закономерностью или же мы являемся объектами для сил внутри нас, разных по содержанию и воздействию, которые разрушают нас, но которые, наверное, мы могли бы распознать и даже избежать.

          На первый взгляд проблема кажется очень простой – и столь же безнадежной. Долгая и однообразная жизнь с одним и тем же человеком делает скучными и утомительными отношения в целом и особенно сексуальные. Следовательно, постепенное увядание и охлаждение, говорят, неизбежно. Ван де Вельде одарил нас целой книгой благих советов, как исправить ситуацию сексуальной неудовлетворенности. Но он упустил из виду главное, а именно, что он имел дело не с болезнью, а скорее с симптомом. Утверждать, что брак лишается смысла и радости из-за скуки многолетнего однообразия, значит ограничиться только поверхностным взглядом на эту ситуацию.

          Распознать здесь скрытые, подземные силы не так уж трудно, но неприятно, как и при любом взгляде вглубь. Не обязательно выучиться идеям Фрейда, чтобы понять, что пустота брака не есть следствие простой усталости, но что она является результатом скрытого действия деструктивных сил, которые подорвали его основы, что она произросла из семени, брошенного в плодородную почву разочарований, недоверия, враждебности и ненависти. Нам не хочется замечать эти силы, особенно в нас самих, потому что они кажутся нам таинственными. Одно их признание предполагает, что мы должны будем предъявить к себе неприятные требования. Но именно к такому пониманию мы и должны стремиться, если всерьез хотим разобраться в проблемах брака с психологической точки зрения. Фундаментальный психологический вопрос следует сформулировать так: каким образом возникает неприязнь к партнеру по браку?

          Прежде всего, имеется несколько причин самого общего характера – они настолько общеизвестны, что едва ли их стоит упоминать. Они проистекают из нашего человеческого несовершенства, которое все мы признаем, либо соглашаясь с Библией, что все мы грешны, либо с Марком Твеном, что все мы немного сумасшедшие, либо на просвещенный лад называя этот изъян неврозом. Во всех этих допущениях каждому известно одно исключение – это он сам. Доводилось ли кому-нибудь слышать, чтобы кто-то, взвешивая свое решение вступить в брак, сказал: «Со временем у меня разовьются такие-то и такие-то неприятные черты'? А недостатки супруга за долгие годы совместной жизни, несомненно, проявятся. Они сдвигают с места снежный ком, поначалу небольшой, но неуклонно растущий по мере того как он катится по склону горы времени. Если, к примеру, муж держится за иллюзию независимости, то, ощущая, что все время нужен Жене и связан по рукам и по ногам, он будет реагировать на это затаенной горечью. Она, в свою очередь, чувствуя подавленный бунт, будет реагировать на него скрытой тревогой, что потеряет мужа, и вследствие этой тревоги инстинктивно возрастут к нему ее требования. Супруг отреагирует на это повышенной чувствительностью и займет оборонительную позицию – и пока плотина в конце концов не прорвется, никто из них не поймет причину своей раздражительности. Взрыв может произойти из-за любого пустяка. В сравнении с браком все недолгие отношения, будь то проституция, флирт, дружба или любовный роман, – по характеру проще, поскольку в них сравнительно легче избегать острых углов друг друга.

          Далее, к обычным человеческим несовершенствам относится также наше нежелание прилагать больше усилий, как внешне, так и внутренне, чем это абсолютно необходимо. Чиновник, которому пожизненно обеспечена его должность, обычно не очень усерден. Работа в любом случае остается за ним, ему не надо ни с кем состязаться и бороться ради карьеры, как это приходится делать профессионалам и даже простым рабочим. Рассмотрим прерогативы брачного контракта, заключенного по закону или даже не освященного законом, в соответствии с господствующими стандартами. Легко увидеть, что с психологической точки зрения право на поддержку, пожизненное партнерство, верность и даже сексуальные отношения возлагает на брак нелегкое бремя, а фатальное сходство с чиновником, не подлежащим увольнению, таит в себе большую угрозу. Наше образование так мало касается брака, что большинство из нас даже не знает, что, хотя влюбленность мы получаем в подарок, хороший брак нужно строить шаг за шагом. На сегодня существует лишь один известный способ построить мост через пропасть между законом и счастьем. Он предполагает изменение нашей личной установки в направлении внутреннего отказа от требований к партнеру. Поймите меня правильно: я говорю именно о требованиях, а не о желаниях. В дополнение к этим общим трудностям существуют и личные проблемы, особые в каждом отдельном случае, варьирующие по частоте появления, качеству и интенсивности. Бесконечный ряд ловушек подстерегает любовь, норовя обратить ее в ненависть. Перечислением и описанием их мы мало чего достигнем. Пожалуй, будет проще и понятнее, если мы сосредоточимся на нескольких больших группах и разберем их.

          Брак может быть обречен с самого начала, если выбран «не тот» партнер. Как объяснить тот факт, что, выбирая человека, с которым нам придется делить всю жизнь, мы так часто выбираем неподходящего партнера? Что же здесь происходит? Быть может, все дело в недостаточном понимании собственных потребностей? Или в недостаточном знании другого человека? Или в том, что влюбленность ослепляет нас? Конечно, все эти факторы могут сыграть свою роль. Однако мне представляется важным иметь в виду и то, что при добровольном вступлении в брак выбор не может быть совершенно «неверным». Какие-то качества партнера действительно соответствуют нашим ожиданиям, что-то в нем обещает исполнение наших желаний и, возможно, на самом деле исполняет их в браке. Но если остальная часть личности остается в стороне, не имея ничего общего с партнером, это отчуждение неизбежно станет помехой для прочных взаимоотношений. Таким образом, существенная ошибка подобного выбора заключается в том, что он делается ради осуществления какого-либо отдельного условия. Один-единственный импульс, одно-единственное желание силой прорывается на передний план, заслоняя все остальное. У мужчины, например, им может быть непреодолимое желание назвать своей девушку, которой добиваются много других поклонников. Это особенно неблагоприятное условие для любви, потому что привлекательность ее как женщины в отсутствие соперников быстро исчезнет и может возникнуть снова только при появлении новых соперников, которых он бессознательно ищет. Или же партнер может показаться желанным потому, что он или она сулит осуществление всех наших тайных стремлений к признанию в материальном, социальном или духовном отношении. В других случаях выбор может быть предопределен по-прежнему инфантильными желаниями. Я вспоминаю здесь одного молодого человека, необычайно одаренного и преуспевающего, который, лишившись в четырехлетнем возрасте матери, томился чрезвычайно глубокой тоской по чей и женился на пухлой, пожилой, по-матерински выглядевшей вдове с двумя детьми, которая значительно уступала ему по интеллекту и личным качествам. Или возьмем другой случай – с женщиной, которая в семнадцать лет вышла замуж за человека на тридцать лет старше себя, который внешним видом и характером разительно напоминал ей горячо любимого отца. Она прожила с ним довольно счастливо несколько лет, несмотря на полное отсутствие половых отношений, пока не переросла свои детские желания. И тогда она обнаружила, что на самом деле одинока и связана с человеком, который, несмотря на многие приятные качества, не так уж много для нее значил. Во всех таких случаях, а они встречаются достаточно часто, слишком многое в нас остается пустым и неисполненным. За первоначальным удовлетворением следует разочарование. Разочарование еще не означает неприязнь, но оно становится источником неприязни, если только мы не наделены исключительно редким даром терпимости и не чувствуем, что отношения, построенные на такой ограниченной основе, преграждают путь к другим возможностям обрести счастье. Независимо от того, насколько мы цивилизованны и способны контролировать свою инстинктивную жизнь, глубоко внутри нас, в силу самой природы человека, мы будем испытывать постоянно нарастающий гнев, направленный на каждого человека, который грозит помешать исполнению наших жизненно важных стремлений. Эта ярость подкрадывается незаметно, мы ее не сознаем, и тем не менее она активно проявит себя, как бы мы ни старались не думать о ее возможных последствиях. Партнер почувствует, что отношение к нему стало более критическим, небрежным и нетерпимым.

          Я хочу добавить сюда еще одну группу случаев, в которых опасность связана не столько с постоянным нарастанием требований. Предъявляемых нами к любви, сколько с конфликтом, порождаемым противоречивыми ожиданиями. В целом мы воспринимаем себя более цельными в своих устремлениях, чем это есть на самом деле, потому что инстинктивно чувствуем, и не без оснований, что заключенные внутри нас противоречия грозят нашей личности или самой жизни. Эти противоречия особенно заметны у людей с нарушенным эмоциональным равновесием, но проводить здесь строгую демаркационную линию представляется нецелесообразным. Совершенно естественно, что подобные внутренние противоречия проще всего и резче всего проявляются в сфере секса. В других областях жизни, таких, как работа и межличностные отношения, внешняя реальность навязывает нам более цельную и в то же время более гибкую установку. Но даже те люди, которые обычно предпочитают прямой и узкий путь, легко поддаются искушению превратить секс в спортивную площадку для своих противоречивых фантазий. И вполне естественно, что эти разнообразные ожидания будут перенесены на брак.

          Я вспоминаю об одном случае, который является прототипом для многих подобных. Речь идет о том мужчине, мягком по характеру, зависимом и несколько женственном, который женился на женщине, значительно превосходившей его жизненной силой и габаритами и воплощавшей в себе материнский тип. Это был самый настоящий брак по любви. Однако желания этого человека, как это часто случается с мужчинами, были противоречивы. Его также привлекала другая женщина, легкомысленная, кокетливая и капризная, обладавшая всем тем, чего не могла ему дать его супруга. Двойственность его желаний и разрушила брак.

          Здесь мы можем упомянуть также те случаи, когда мужчины, глубоко привязанные к своим семьям, выбирают жен в полную противоположность своему окружению – по национальности, внешности, интересам и общественному положению. И в то же время, однако, они испытывают неприязнь из-за этих различий и вскоре, сами того не ведая, начинают искать более привычный тип.

          Или можно вспомнить о тех полных амбиций женщинах, которые стремятся всегда быть наверху, но не осмеливаются осуществить свои честолюбивые мечты и вместо этого ожидают, что все эти желания исполнят за них мужья. Супруг обязан быть просто совершенством: превосходить всех остальных, быть знаменитым и достойным восхищения. Разумеется, некоторые из этих женщин будут удовлетворены, если мужья исполнят их ожидания. Однако в подобном браке часто бывает, что жене становится невыносимо, если партнер соответствует ее ожиданиям, поскольку ее собственное стремление к власти не позволяет ей терпеть превосходство супруга.

          И, наконец, есть женщины, выбирающие женственного деликатного и слабого мужчину. Ими руководит их маскулинная установка, хотя зачастую они и не отдают себе в этом отчета. При этом, однако, они таят в себе мечту о сильном и жестоком мужчине, который взял бы их силой. Поэтому они будут настроены против мужа из-за его неспособности удовлетворить оба желания одновременно и втайне презирать за его слабость.

          Существует различные способы, которыми подобные конфликты могут вызывать неприязнь к партнеру. Мы можем быть настроены против него за его неспособность дать нам то, что для нас очень важно, принимая как должное и обесценивая то, что он дает на самом деле. Со временем недоступное превращается в завораживающую цель, ярко освещенную нашим знанием, что это и есть то, чего мы «действительно» хотели с самого начала. С другой стороны, мы можем быть настроены против него за то, что он исполнил наши желания, потому что само их осуществление оказалось несовместимым с нашими противоречивыми внутренними стремлениями.

          Во всех этих рассуждениях один факт до сих пор оставался на заднем плане, а именно что брак – это еще и сексуальные отношения двух людей противоположного пола. Это обстоятельство может стать источником сильнейшей ненависти, если отношения между полами уже являются нарушенными. Многие супружеские раздоры выглядят и воспринимаются как конфликт, связанный исключительно с данным конкретным партнером. Поэтому легко прийти к мысли, что ничего подобного с нами бы не произошло, выбери мы себе другого спутника жизни. Мы склонны упускать из виду тот факт, что решающим фактором может быть наша внутренняя установка по отношению к противоположному полу, которая точно таким же образом может проявиться и в наших отношениях с любым другим партнером Другими словами, часто – или лучше сказать, всегда –львиная доля проблем создается нами самими как результат нашего собственного развития. Борьба полов представляет собой не только грандиозный фон для событий многовековой истории, но и проявляется в каждом конкретном браке. Тайное недоверие между мужчиной и женщиной, которое мы так часто обнаруживаем в той или другой форме вовсе не «обязательно проистекает из печального опыта поздних лет., Хотя мы и предпочитаем верить, что оно является следствием таких событий, на самом деле истоки этого недоверия – в раннем детстве. Последующий опыт, приходит ли он в пубертате или в подростковом возрасте, в целом уже обусловлен раннее сложившейся установкой, хотя мы и не сознаем эти связи.

          Чтобы быть лучше понятой, позвольте мне добавить несколько замечаний. Одно из наиболее фундаментальных открытий, которыми мы обязаны Фрейду, состоит в том, что любовь и страсть возникают впервые не в пубертате – уже маленький ребенок способен страстно чувствовать, желать и требовать. Пока его дух еще свободен и не ведает запретов, он, вероятна, переживает эти чувства с интенсивностью, недоступной! нам, взрослым. Если мы примем эти фундаментальные факты и, более того, признаем как самоочевидное, что мы, подобно всем животным, подчинены великому закону гетеросексуального влечения, то и вызывающий споры постулат Фрейда об эдиповом комплексе как стадии развития, через которую проходит каждый ребенок, уже не покажется нам столь странным или необычным.

          Эти ранние любовные переживания ребенка обычно сопряжены с неприятными чувствами, вызванными фрустрацией, разочарованиями, отверженном и бессильной ревностью. Кроме того, его обманывают, подвергают угрозам и наказаниям!. Эти следы бесконечно варьируют в индивидуальных случаях, однако при всем разнообразии установок у обоих полов в них легко можно выявить общую схему.

          У мужчины мы часто обнаруживаем следующие остаточные явления его ранних отношений с матерью. Прежде всего это страх перед неприступной женщиной. Поскольку обычно забота о ребенке возлагается на мать, именно от нее мы получаем не только тепло, заботу, нежность, но и наши самые ранние запреты. Похоже, что полностью избавиться от этих ранних переживаний очень сложно. Нередко создается впечатление, что их следы сохраняются чуть ли не в каждом мужчине, особенно когда мы видим, насколько легче чувствуют себя мужчины в своем кругу, будь то в спорте, в клубах, в науке или даже на войне. Они похожи на школьников, оказавшихся вдруг без надзора! Совершенно естественно, что эта установка особенно отчетливо проявляется в их отношениях с женами, которые более, чем другие женщины, пригодны для того, чтобы занять место их матерей.

          Вторая особенность, выдающая непреодоленную зависимость от матери, – это идея о святости женщины, достигшая наиболее экзальтированного выражения в культе Девы. Возможно, в каких-то привлекательных аспектах эта идея и проявляется в повседневной жизни, однако обратная сторона медали весьма опасна. Ибо в крайних случаях она приводит к убеждению, что порядочная, заслуживающая уважения женщина асексуальна и испытывать к ней сексуальное желание – значит ее унизить. Более того, эта концепция предполагает, что с такой женщиной мужчина не может достичь полноценного любовного опыта,– а потому искать сексуального удовлетворения он должен только с падшими женщинами, с женщинами легкого поведения. В наиболее выраженных случаях это означает, что мужчина может любить и ценить свою жену, но не может ее желать, и поэтому чувствует себя с ней очень скованно. Некоторые жены, догадываясь о подобной мужской установке, не возражают против нее, особенно если сами фригидны, но тем не менее это практически неизбежно приводит к явной или скрытой неудовлетворенности обеих сторон.

          В этой связи я хотела бы упомянуть третью особенность, которая кажется мне характерной для отношения мужчины к женщине. Это страх мужчины оказаться неспособным удовлетворить женщину. Он боится ее требований в целом и ее сексуальных требований в частности. Этот страх отчасти коренится в биологии, поскольку мужчина должен вновь и вновь доказывать женщине свою состоятельность, в то время как женщина способна вступить в половой акт, зачать и родить, даже если она фригидна. С онтологической точки зрения и такого рода страх происходит из детства, когда маленький мальчик уже чувствовал себя мужчиной, но боялся, что его мужественность подвергнется осмеянию и тем самым будет нанесен ущерб его вере в себя, когда подверглись насмешкам я были отвергнуты его мальчишеские ухаживания. Следы этой неуверенности сохраняются гораздо чаще, чем мы склонны признавать, нередко скрываясь за подчеркиванием мужественности как ценности самой по себе, и все же эта неуверенность выдает себя в постоянных колебаниях самооценки мужчины в его отношениях с женщинами. Брак может выявить чрезмерную чувствительность ко всякого рода фрустрации со стороны жены. Если она не принадлежит ему одному, если лучшее, на что он способен, ее не устраивает, если он не удовлетворяет ее сексуально, все это наносит тяжелый удар по мужской самооценке и без того неуверенного в себе супруга. Эта реакция в свою очередь вызовет у него инстинктивное желание унизить жену, подорвать ее уверенность в себе.

          Эти примеры были выбраны, чтобы продемонстрировать некоторые типичные для мужчины тенденции. Пожалуй, этого достаточно, чтобы показать, что определенные установки по отношению к противоположному полу могут быть приобретены в детстве и неизбежно будут проявляться в последующих взаимоотношениях, в частности в браке, причем независимо от личности партнера. Чем менее удается преодолеть эти установки в процессе развития, тем более дискомфортно будет чувствовать себя муж в отношениях с женой. Наличие таких чувств часто может не осознаваться, а их источник не осознается никогда. Реакция на них может быть очень разной. Она может привести к напряженности и супружеским конфликтам, которые варьируют от скрытого недовольства до откровенной ненависти, или побуждать мужа искать разрядку в работе, в мужской компании или в обществе других женщин, требования которых его не пугают и в присутствии которых на него не давит бремя всевозможных обязательств. Но снова и снова мы убеждаемся, что супружеские узы, к добру или худу, оказываются более прочными. Однако отношения с другой женщиной нередко приносят больше облегчения, удовлетворения и счастья.

          Из тех трудностей, которые привносит в брак жена – сомнительный дар периода ее формирования, – я упомяну лишь одну: фригидность. Можно спорить, является она или нет неизменным свойством, но она всегда указывает на разлад в отношениях с мужчиной. Независимо от индивидуальных вариаций, она всегда выражает отвержение мужчины – либо конкретного индивида, либо мужского пола в целом. Данные о частоте фригидности значительно разнятся и представляются мне крайне ненадежными, отчасти потому, что качество чувств нельзя выразить статистически, отчасти потому, что трудно оценить, как много женщин так или иначе обманывают себя относительно своей способности получать сексуальное удовольствие. В соответствии с собственным опытом, я склонна предполагать, что фригидность в легкой степени распространена гораздо больше, чем мы могли бы ожидать из высказываний самих женщин.

          Утверждая, что фригидность всегда выражает отвержение мужчины, я не имею в виду подозрительность или враждебность. Такие женщины могут иметь красивую фигуру, со вкусом одеваться и вести себя вполне женственно. Они могут производить впечатление, что вся их жизнь «настроена лишь на волну любви». Я имею в виду нечто более глубокое – неспособность к настоящей любви, неспособность полностью отдаться мужчине. Такие женщины либо предпочитают идти своим путем, либо отпугивают мужчину своей ревностью, требованиями, нытьем и занудством.

          Как возникает такая установка? В первую очередь мы склонны во всем винить огрехи в наших прежних да и нынешних методах воспитания девочек с их гнетом сексуальных запретов и сегрегацией от мужчин, не позволяющими увидеть их в нормальном свете. Поэтому они представляются им либо героями, либо чудовищами. Однако и факты и рассуждения убеждают нас, что эта концепция слишком поверхностна. На самом деле чрезмерная строгость в воспитании девочек совершенно не обязательно влечет за собой усиление фригидности. Мы видим также, что, когда дело касается базальных свойств, человеческую природу невозможно существенно изменить запретами и принуждениями.

          Имеется, пожалуй, лишь один фактор, который, как показывает анализ, обладает достаточной силой, чтобы отвратить нас от удовлетворения жизненных потребностей, – тревожность. Если мы хотим понять ее происхождение и развитие, насколько это можно постичь генетически, мы должны более пристально взглянуть на типичную судьбу инстинктивных влечений девочки. Здесь мы можем обнаружить различные факторы, которые делают женскую роль в глазах маленькой девочки явно опасной и вызывают к ней неприязнь. Типичные страхи раннего детства с их прозрачной символикой позволяют легко догадаться об их скрытом значении. Что еще может означать страх перед грабителями, змеями, хищниками и грозой, если не женский страх перед всемогущей силой, способной подавить, вторгнуться внутрь и разрушить? Существуют и другие страхи, связанные с ранним инстинктивным предчувствием материнства. С одной стороны, маленькая девочка боится этого таинственного и страшного события, ожидающего ее в будущем, а с другой – что ей никогда не выпадет возможность пережить его.

          От всех этих неприятных ощущений девочка типичным образом спасается бегством в желаемую или воображаемую мужскую роль. Более или менее явные аспекты этого поведения легко можно обнаружить у девочек в возрасте от четырех до десяти лет. В допубертатный и пубертатный период шумное мальчишеское поведение исчезает, уступая место женской установке. Однако под этой поверхностью могут сохраняться достаточно выраженные остаточные явления, оказывающие свое пагубное воздействие разными способами: в виде амбициозности, стремления к власти, обиды на мужчин, которые в сравнении с ней всегда имеют преимущество, воинственной установки по отношению к мужчине, иногда в форме альтернативного сексуального поведения и, наконец, в форме сдерживания или полной блокировки сексуального удовлетворения с мужчиной.

          Один момент станет яснее, как только мы поймем эту изображенную в общем виде историю развития фригидности. Если взглянуть на брак как на целое, то мы увидим, что почва, на которой произрастает фригидность, и способ, которым она выражается в общей установке по отношению к мужу, гораздо важнее, чем сам по себе симптом, который, представляя собой всего лишь отсутствие удовольствия, пожалуй, не столь серьезен.

          Одной из женских функций, которые могут быть нарушены в результате такого неблагоприятного развития, является материнство. Я бы не хотела обсуждать здесь те многообразные способы, которыми могут выражаться подобные физические и эмоциональные расстройства, и предпочла бы ограничиться рассмотрением лишь одного вопроса. Возможно ли, чтобы благополучный в своей основе брак пострадал от появления на свет ребенка? Этот вопрос часто можно услышать заданным в аподиктической форме: цементируют дети брак или наоборот его подрывают? Однако ставить вопрос в столь общей форме непродуктивно, поскольку ответ зависит от внутренней структуры каждого конкретного брака. Поэтому мой вопрос будет задан более конкретно: могут ли хорошие отношения между партнерами испортиться с появлением ребенка?

          Хотя с биологической точки зрения такие последствия кажутся парадоксальными, при определенных психологических условиях они все же могут возникнуть. Так, например, бывает, когда мужчина, бессознательно сильно привязанный к матери, начинает воспринимать свою жену как фигуру матери, поскольку она и в самом деле сама стала матерью, и тем самым для него становится невозможным относиться к ней как к сексуальному объекту. Такое изменение установки может оправдываться разного рода рационализациями – например, что из-за беременности, родов и кормления жена утратила свою красоту. Именно такими рационализациями мы обычно пытаемся объяснить те эмоции или запреты, которые вторгаются в нашу жизнь из непостижимых глубин нашей души.

          Соответствующий случай у женщины объясняется тем, что вследствие определенных нарушений в ее развитии все ее женские желания оказываются сосредоточенными на ребенке. Поэтому и во взрослом мужчине она любит лишь ребенка – ребенка, которого он представляет для нее сам, и ребенка, которого он должен ей подарить. Если такая женщина и в самом деле рожает ребенка, муж становится ей совершено не нужен и даже досаждает своими требованиями.

          Таким образом, при определенных психологических условиях ребенок тоже может стать источником отчуждения или неприязни между супругами.

          На этом ввиду отсутствия времени я бы хотела закончить, хотя я даже не затронула другие важные источники конфликта, например скрытую гомосексуальность. Большая обстоятельность вряд ли добавит что-либо принципиальное к тому взгляду на проблему, который вытекает из изложенных выше психологических открытий.

          Итак, я исхожу из следующего: когда брак угасает или когда вторгается кто-то третий, все, чем мы обычно объясняем крушение брака, уже является следствием определенного развития, результатом, как правило, скрытого от нас процесса, постепенно перерастающего в неприязнь к партнеру. Источники этой неприязни имеют мало общего с тем, что, как мы считаем, раздражает нас в партнере; скорее ими являются неразрешенные конфликты, которые мы приносим в брак из нашего детства.

          Следовательно, проблемы брака невозможно решить ни увещеваниями относительно долга и самоотречения, ни советами дать неограниченную свободу влечениям. Первые сегодня уже не имеют смысла для нас, а последние не очень-то способствуют нашему стремлению к счастью, не говоря уж об опасности утратить наши главные ценности. Фактически вопрос следовало бы поставить так: каких факторов, приводящих к неприязни к партнеру, можно избежать? Какие можно смягчить? Какие преодолеть? Можно избежать наиболее разрушительных диссонансов в развитии, по тайней мере снизить их интенсивность. С полным правом можно сказать, что удача в браке зависит от степени эмоциональной стабильности, достигнутой обоими партнерами до брака. Многие трудности выглядят неизбежными. Пожалуй, в самой природе человека – ожидать исполнения желаний как подарка, вместо того чтобы прилагать усилия. Неиспорченные изнутри, то есть свободные от тревоги отношения между полами, наверное, так и останутся недостижимым идеалом. Мы должны также научиться принимать в себе определенную противоречивость собственных ожиданий как часть нашей натуры и тем самым понять невозможность осуществления их всех в браке. Наше отношение к самоотречению будет меняться в зависимости от момента, в который маятник истории заденет нас. Предшествовавшие нам поколения требовали чрезмерного отречения от инстинктов. Мы же, напротив, склонны его бояться. Самой желанной целью брака, как и любых других отношений, является, пожалуй, достижение компромисса между самоотречением и вседозволенностью, между ограничением и свободой влечений. И все же главное, что угрожает браку, это не самоотречение, навязываемое нам действительными недостатками партнера. В конце концов мы могли бы простить ему, что он не способен дать нам больше того, что определено границами его природных возможностей; но мы также должны отказаться от других наших требований – высказанных или подразумеваемых, – которые слишком легко отравляют атмосферу. Мы должны отказаться от поиска различных путей удовлетворения других своих влечений, не только сексуальных, которые партнер оставляет невостребованными и неисполненными. Иными словами, нам надо всерьез пересмотреть абсолютный стандарт моногамии, непредубежденно исследовав его происхождение, ценности и связанные с ним опасности.

          Хорни К. Страх перед женщиной. О Специфическом отличии страха мужчин и женщин перед противоположным полом(СНОСКА: Хорни К. Наши внутренние конфликты. - М.: Апрель-Пресс, Изд-во ЭКСМО-Пресс, 2000. – С. 386-404.)

          В балладе «Кубок» Шиллер рассказывает о паже, который бросился в пучину моря, чтобы завоевать женщину, символизируемую кубком. Пораженный ужасом, он описывает грозную бездну, которой едва не был поглощен:

          И вдруг, успокоясь, волненье легло;

          И грозно из пены седой

          Разинулось черною щелью жерло,

          И воды обратно толпой

          Помчались во глубь истощенного чрева;

          И глубь застонала от грома и рева.

          И он, упредя разъяренный прилив,

          Спасителя-Бога призвал...

          И дрогнули зрители все, возопив –

          Уж юноша в бездне пропал.

          И бездна таинственно зев свой закрыла:

          Его не спасет никакая уж сила.

          Я видел, как в черной пучине кипят,

          В громадный овивался клуб,

          И млат водяной, и уродливый скат,

          И ужас морей однозуб;

          И смертью грозил мне, зубами сверкая,

          Мокой ненасытный, гиена морская.

          Эта же идея выражена, но уже менее мрачно, в «Песне рыбака» из «Вильгельма Телля':

          На озеро манит купанья отрада.

          Уснувшего юношу нежит прохлада.

          И звуки свирели

          Он слышит сквозь сон,

          Он ангельски-нежною

          Песней пленен.

          Проснулся, блаженства, веселия полный,

          А возле играют и пенятся волны.

          И вкрадчивый голос

          Влечет за собой:

          «Бросайся в пучину,

          Будь вечно со мной!»

          Мужчины не устают находить образы, чтобы выразить неистовую силу, влекущую его к женщине, и сопровождающий это стремление страх оказаться ею погубленным. В частности, я бы хотела упомянуть волнующее изображение этого страха в поэме Гейне о легендарной Лорелее, которая сидит на высоком берегу Рейна и своей красотой заманивает лодочников.

          Опять возникает все тот же мотив воды (представляющей, как и прочие «элементы», первичную стихию «женщины»), которая поглощает мужчину, поддавшегося женским чарам. Одиссей, чтобы избежать обольщения сирен, приказал своим гребцам привязать себя к мачте. Мало кто сумел разгадать загадку Сфинкс, большинство же поплатилось за свою попытку жизнью. В волшебных сказках ограда дворца короля украшена головами женихов, отважившихся отгадывать загадки его прекрасной дочери. Богиня Кали танцует на трупах поверженных мужчин. Самсона, которого никто из мужчин не мог победить, лишила силы Далила. Юдифь обезглавила Олоферна после того, как отдалась ему. Саломея несет на блюде голову Иоанна Крестителя. Из-за страха мужчин-священников оказаться во власти дьявола сжигали ведьм. «Дух Земли» Ведекинда уничтожает всякого мужчину, поддавшегося ее чарам, и даже не тому, что она особенно зла, а просто потому, что такова природа. Перечислять подобные примеры можно бесконечно; всегда и везде мужчина стремится избавиться от своего страха перед женщинами, объективизируя его. «Дело не в том, – говорит он, – что я боюсь ее; дело в том, что она сама по себе зловредна, способна на любое преступление хищница, вампир, ведьма, ненасытная в своих желаниях. Она – воплощение зла». Не здесь ли – в нескончаемом конфликте между желанием женщины и страхом перед ней – один из важнейших источников мужского стремления к творчеству?

          Для примитивного восприятия женщина становится вдвойне зловещей при кровавых проявлениях ее женского естества. Контакт с ней во время менструации фатален: мужчины теряют свою силу, пастбища засыхают, рыбаки и охотники возвращаются с пустыми руками. Особую опасность для мужчины представляет акт дефлорации. Как показал Фрейд в «Табу девственности», особенно этого события боится муж. В этой работе Фрейд также ссылается на объективные причины такого страха, указывая на импульсы к кастрации, которые и в самом деле встречаются у женщин. Однако есть две причины, почему это не является адекватным объяснением такого табу. Во-первых, импульс к кастрации не является универсальной реакцией женщин на дефлорацию; эти импульсы присущи, пожалуй, лишь женщинам с сильно выраженной маскулинной установкой. А во-вторых, даже если бы дефлорация неизменно вызывала у женщины деструктивные импульсы, нам все Равно пришлось бы (как мы это должны делать в каждом индивидуальном анализе) выяснить, какие именно импульсы у самого мужчины заставляют его считать первое – насильственное – проникновение в вагину опасным предприятием; настолько опасным, что его может безнаказанно совершить либо человек, наделенный властью, либо посторонний, готовый за вознаграждение рискнуть своей жизнью или мужским естеством.

          И мы с удивлением спрашиваем себя: неужели не странно, что при таком изобилии очевидного материала так мало внимания уделяется тайному страху мужчины перед женщиной? Еще более удивительно, что и сами женщины так долго его не замечали; в другом месте я еще вернусь к детальному обсуждению причин подобной установки (то есть их собственной тревожности и низкой самооценки). У мужчины имеется достаточно очевидных стратегических причин, чтобы скрывать свой страх. Но он также пытается всеми способами его отрицать даже перед самим собой. Это и составляет цель упомянутых выше усилий «объективизировать» его в художественном и научном творчестве. Мы можем предположить, что даже прославление женщины мужчиной связано не только с его стремлением завоевать ее любовь, но и с желанием скрыть свой страх. Однако такое же облегчение мужчины находят и в презрении к женщинам, которое они так часто демонстративно выказывают в своем поведении. Позиция любви и преклонения означает: «Мне нечего бояться такого восхитительного, такого прекрасного, более того, такого святого создания». Позиция презрения подразумевает: «Было бы просто смешно бояться такого, как ни посмотри, жалкого существа» . Последний способ успокоения своей тревоги дает мужчине особое преимущество, а именно помогает поддержать свою мужскую самооценку, которая, похоже, страдает гораздо сильнее от признания страха перед женщиной, чем от признания страха перед мужчиной (отцом). Понять, почему самоценна мужчин оказывается столь чувствительной именно по отношению к женщинам, можно только с учетомихраннего развития, к чему я вернусь позже.

          В процессе анализа страх перед женщиной проявляется весьма отчетливо. Мужская гомосексуальность, как, впрочем и другие перверсии, основывается на желании избежать женских гениталий или отрицать само их существование. Фрейд, в частности, показал, что это является фундаментальной особенностью фетишизма; он полагает, однако, что она основана не на тревожности, а на чувстве отвращения из-за отсутствия у женщины пениса. Я же считаю, что даже из его рассуждений мы вынуждены сделать заключение о наличии здесь тревоги. То, что на самом деле мы видим, – это страх вагины, тонко замаскированный под отвращение. Только тревожность является достаточно сильным мотивом, чтобы удержать мужчину, либидо которого, несомненно, подталкивает его к союзу с женщиной, от стремления к этой цели. Построения Фрейда не объясняют эту тревожность. Страх мальчика перед отцом из-за угрозы кастрации – недостаточная причина, чтобы бояться существа, которого эта кара уже постигла. За страхом перед отцом должен стоять другой страх, объектом которого является женщина или женские гениталии. И этот страх вагины, несомненно, проявляется не только у гомосексуалистов и при перверсиях, но и в сновидениях проходящих анализ мужчин. Сновидения такого рода известны каждому аналитику, поэтому я только вкратце напомню их основные сюжеты: автомобиль мчится вперед, неожиданно попадает в яму и разваливается на куски; лодка плывет по узкому проливу и ее неожиданно засасывает водоворот; открывается подвал с ужасными кровососущими растениями и дикими зверями; человек взбирается по трубе, рискуя сорваться и погибнуть.

          Доктор Баумейер из Дрездена разрешил мне рассказать о серии экспериментов, возникших в результате случайного наблюдения и иллюстрирующих страх перед вагиной. Врач в санатории играла с детьми в мяч, а затем показала им, что мяч порвался. Она развела края разреза и засунула туда палец, так что он оказался там зажатым. Из двадцати восьми мальчиков, которым она предложила проделать то же самое, только шесть сделали это без страха, а восьмерых она так и не сумела уговорить. Из девятнадцати девочек девять засовывали пальцы без следа страха, остальные обнаружили некоторые затруднения, но ни у кого изних не было серьезной тревоги.

          Без сомнения, страх перед вагиной зачастую скрывается за страхом перед отцом, который также имеет место; или, на языке бессознательного, за страхом пениса в вагине женщины.

          Тому есть две причины. Во-первых, как я уже говорила, мужское самолюбие оказывается таким образом менее уязвленным, а во-вторых, страх перед отцом по своему качеству более понятен, не столь иррационален. Мы можем сравнить это со страхом перед реальным врагом и страхом перед привидениями. Поэтому выдвижение на передний план тревожности, связанной с кастрирующим отцом, является тенденциозным, как показал, например, Гроддек в анализе сосания пальца в «Растрепе': палец отрезает мужчина, но угрозу произносит мать, а инструмент, с помощью которого она осуществляется, – ножницы – женский символ.

          Исходя из всего вышесказанного, я считаю вполне вероятным, что мужской страх перед женщиной (матерью) или женскими гениталиями более глубоко укоренен, более значим и обычно более энергично вытесняется, чем страх перед мужчиной (отцом), и что стремление обнаружить пенис у женщины представляет собой прежде всего судорожную попытку отрицать существование зловещих женских гениталий.

          Существует ли какое-нибудь онтогенетическое объяснение этой тревожности? Не является ли она (у человека) неотъемлемой частью мужской сущности и мужского поведения? Имеет ли какое-нибудь отношение к этому летаргия или даже смерть после совокупления, которые часто наблюдаются у самцов животных? Не связаны ли любовь и смерть у мужчин теснее, чем у женщин, для которых соитие – потенциальное создание новой жизни? Не испытывает ли мужчина наряду с желанием завоевать тайного стремления прекратить существование в акте воссоединения с женщиной (матерью)? Не это ли желание лежит в основе «влечения к смерти'? А может быть, это воля к жизни реагирует тревогой на такое желание?

          Пытаясь понять эту тревожность в психологических и онтогенетических терминах, мы оказываемся в растерянности, если придерживаемся позиции Фрейда, будто основное различие между инфантильной и взрослой сексуальностью заключается именно в том, что ребенок еще «не открыл» вагину. В соответствии с этим взглядом мы не можем говорить о примате гениталий; скорее мы должны назвать это приматом фаллоса. Следовательно, период инфантильной генитальной организации правильнее именовать «фаллической фазой». Множество высказываний, отмеченных у мальчиков в этот период жизни, не оставляет сомнений в справедливости наблюдений, на которых основана теория Фрейда. Но если мы вглядимся более пристально в главные характеристики этой фазы, нам придется поневоле задать вопрос, Действительно ли описание Фрейда является исчерпывающим для инфантильной генитальности как таковой во всех ее специфических проявлениях или же оно приложимо лишь к ее сравнительно поздней стадии. Фрейд утверждает, что для мальчика характерно сосредоточение интереса, в отчетливо нарциссической форме, на его собственном пенисе: «Движущая сила, которую эта часть мужского тела будет генерировать позднее в пубертате, в детстве выражается в основном в стремлении исследовать вещи – в сексуальном любопытстве». Весьма важную роль играют вопросы о наличии и размерах фаллоса у других живых существ.

          Но, несомненно, суть собственно фаллических импульсов, исходящих от органических ощущений, состоит в желании проникнуть. То, что эти импульсы действительно существуют, вряд ли вызывает сомнение; они слишком отчетливо проявляются в детских играх и при анализе маленьких детей. Опять-таки трудно сказать, из чего состоят сексуальные желания мальчика в отношении матери, если не из этих самых импульсов; или почему объектом тревоги, связанной с мастурбацией, должен быть кастрирующий отец, не будь мастурбация в значительной степени аутоэротическим выражением гетеросексуальных фаллических импульсов.

          В фаллической фазе психическая ориентация мальчика является преимущественно нарциссической; следовательно, период, в котором его генитальные импульсы направлены на объект, должен быть более ранним. Определенно, следует учитывать и возможность того, что они не направлены на женские гениталии, о существовании которых он инстинктивно догадывается. В сновидениях, как детских, так и более поздних, в симптомах и особых типах поведения мы и в самом деле обнаруживаем репрезентации орального, анального или садистского коитуса без специфической локализации. Но мы не можем считать это доказательством примата соответствующих импульсов, поскольку не знаем, действительно ли и в какой мере эти явления выражают смещение от собственно генитальной цели. В сущности, все это может быть лишь свидетельством того, что данный индивид проявляет специфические оральные, анальные или садистские наклонности. Ценность подобного свидетельства невелика, поскольку эти репрезентации всегда связаны с определенными аффектами, направленными против женщин, и поэтому нельзя сказать, не являются ли они, по сути, продуктом или выражением этих аффектов. Например, тенденция унижать женщин может выражаться в анальных репрезентациях женских гениталий, тогда как оральные репрезентации могут выражать тревогу.

          Наряду со всем этим есть и другие причины, почему мне кажется невероятным, чтобы существование специфического женского отверстия оставалось «необнаруженным». С одной стороны, конечно, мальчик может автоматически прийти к выводу, что все остальные устроены точно так же, как он сам; но, с другой стороны, его фаллические импульсы, несомненно, побуждают его инстинктивно искать соответствующее отверстие в женском теле, более того, то отверстие, которого он сам лишен, ибо один пол всегда ищет в другом то, что дополняет его самого, или тех свойств, которые отличаются от его собственных. Если мы всерьез принимаем заявление Фрейда, что сексуальные теории, создаваемые детьми, строятся на основе их собственной половой конституции, в данной связи это непременно должно означать, что мальчик, побуждаемый импульсами к проникновению, рисует в фантазии комплементарный женский орган. Именно к этому выводу мы и должны прийти из всего того материала, который я привела в начале статьи, говоря о мужском страхе перед женскими гениталиями.

          Маловероятно, чтобы эта тревога возникла лишь в пубертате. Уже в начале этого периода тревога проявляется вполне отчетливо, если только заглянуть за невысокий фасад скрывающей ее мальчишеской гордости. В пубертате задача мальчика, очевидно, состоит в том, чтобы не только освободиться от инцестуозной привязанности к матери, но и справиться со своим страхом перед женским полом в целом. Успеха, как правило, здесь можно достичь лишь постепенно: сначала мальчик отворачивается от всех девчонок на свете, и только когда его мужественность пробуждается полностью, она побуждает его переступить через порог страха. Но мы знаем, что конфликты пубертата, как правило, лишь воспроизводят, внося соответствующие изменения, конфликты периода ранней инфантильной сексуальности и что путь, который они избирают, зачастую, по сути. является копией пяла более ранних переживаний. Более того, гротескный характер тревога который мы обнаруживаем в символике сновидений и литературных произведений, несомненно, указывает на период ранних инфантильных фантазий.

          В пубертате обычный мальчик уже имеет сознательное представление о вагине, но то, чего он боится в женщинах, – это нечто иррациональное, незнакомое и таинственное. Если взрослый мужчина продолжает относиться к женщине как к великой тайне, проникнуть в которую он не в силах, это чувство в конечном счете может быть связано только с одним – с тайной материнства. Все остальное – лишь остаток страха перед этой тайной.

          Каков источник этой тревоги? Каковы ее основные черты? И какие факторы омрачают ранние отношения мальчика с матерью?

          В статье о женской сексуальности Фрейд указал на наиболее очевидные из этих факторов: мать первая, кто запрещает ребенку инстинктивные действия, потому что именно она ухаживает за младенцем. Во-вторых, ребенок, очевидно, испытывает садистские импульсы по отношению к телу матери, которые, по всей вероятности, связаны с яростью, вызванной ее запретами, и, в соответствии с законом талиона, этот гнев оставляет после себя осадок в виде тревоги. И наконец – и это, пожалуй, главное – еще один такой фактор образует специфическая судьба самих генитальных импульсов. Анатомические различия между полами приводят к совершенно различной ситуации у девочек и мальчиков, и чтобы действительно понять их тревогу и отличия их тревоги, мы должны прежде всего принять во внимание реальную ситуацию ребенка в период его ранней сексуальности. Природа девочки, которая обусловлена биологически, наделяет ее желанием принимать, вбирать; она чувствует или знает, что ее гениталии слишком малы для отцовского пениса, и это заставляет ее реагировать на собственные генитальные желания непосредственно тревогой; она боится, что, если ее желания осуществятся, она сама или ее гениталии будут уничтожены.

          Мальчик, напротив, чувствует или инстинктивно оценивает, что его пенис слишком мал для гениталий матери, и реагирует страхом оказаться несостоятельным, отвергнутым и униженным. Следовательно, его тревога лежит совсем в другой области, чем тревога девочки; его изначальный страх перед женщиной является вовсе не страхом кастрации, а реакцией на угрозу его самолюбию.

          Чтобы быть правильно понятой, позвольте мне подчеркнуть, что эти процессы, как я полагаю, протекают чисто инстинктивно на основе органических ощущений и напряжений, исходящих от органических потребностей; другими словами, я считаю, что эти реакции возникли бы даже в том случае, если бы девочка никогда не увидела пениса своего отца, а мальчик – гениталий своей матери и никто бы из них не приобрел теоретических знаний о существовании этих органов.

          Из-за своей реакции мальчик подвергается иного рода и более серьезной фрустрации со стороны матери, чем девочка из-за своих переживаний в отношении отца. В любом случае удар наносится по либидинозным импульсам. Однако девочка находит в своей фрустрации некоторое утешение – она сохраняет свою физическую целостность. Мальчик же получает еще один удар по чувствительному месту – он ощущает свою генитальную несостоятельность, и это чувство, вероятно, сопровождает его либидинозные желания с самого начала. Если мы считаем, что наиболее общей причиной для неистовой ярости является неосуществление жизненно важных на данный момент импульсов, то из этого следует, что фрустрация мальчика матерью должна вызывать у него удвоенную ярость: во-первых, из-за обращения вспять его либидо и, во-вторых, из-за его уязвленного мужского самолюбия. Одновременно вновь разгорается прежняя обида, проистекающая из догенитальных фрустраций. В результате его фаллические импульсы к проникновению смешиваются с гневом и фрустрацией и принимают садистский оттенок.

          Здесь разрешите мне подчеркнуть один момент, которому часто не уделяется достаточно внимания в психоаналитической литературе, а именно: у нас нет причин предполагать, что эти фаллические импульсы являются садистскими от природы, и поэтому совершенно недопустимо, в отсутствие конкретных доказательств в каждом отдельном случае, приравнивать «мужское» к «садистскому» и, сходным образом, «женское» к «мазохистскому». Если примесь деструктивных импульсов действительно велика, материнские гениталии в соответствии с законом талиона становятся объектом непосредственной тревоги. Таким образом, если поначалу они вызывали у него неприязнь из-за ассоциации с его уязвленным самолюбием, то в результате вторичного процесса (гнева, вызванного фрустрацией) они становятся объектом страха кастрации. И, вероятно, этот страх значительно усиливается, когда мальчик подмечает признаки менструации.

          Очень часто этот страх в свою очередь оставляет долгий след на установке мужчины по отношению к женщине, о чем нам известно из множества примеров из жизни самых разных народов в самые разные времена. Однако я не думаю, что это происходит непременно со всеми мужчинами в сколько-нибудь значительной степени, и, несомненно, это не является отличительной чертой отношения мужчины к противоположному полу. Тревога такого рода весьма напоминает тревогу, которую мы встречаем у женщин. Если в процессе анализа мы обнаруживаем, что она достигла сколько-нибудь существенной интенсивности, то речь неизменно идет о мужчине, установка которого по отношению к женщинам, несомненно, является невротической.

          С другой стороны, я полагаю, что тревога, связанная с уязвленным самолюбием, оставляет более или менее заметные следы в каждом мужчине и накладывает на его общую установку по отношению к женщинам особый отпечаток, который либо вообще отсутствует в установке женщин по отношению к мужчинам, либо, если и присутствует, то является вторичным приобретением. Другими словами, она не является неотъемлемой частью женской натуры.

          Мы можем постичь общий смысл этой мужской установки, если только более тщательно изучим развитие инфантильной тревожности у мальчика, его усилия справиться с ней и способы, которыми она проявляется.

          Согласно моему опыту, страх быть осмеянным и отвергнутым является типичным ингредиентом при анализе любого мужчины, независимо от того, каковы его душевные свойства или структура невроза. Аналитическая ситуация и постоянная сдержанность женщины-аналитика выявляют эту тревогу и чувствительность более отчетливо, чем они обнаруживаются в обычной жизни, предоставляющей мужчинам множество возможностей избежать этих чувств, либо уходя из ситуаций, которые могут их вызывать, либо за счет сверхкомпенсации. Специфическую основу этой установки определить довольно сложно, потому что при анализе она, как правило, скрывается за женской ориентацией, по большей части бессознательной.

          Основываясь на собственном опыте, я берусь утверждать, что последняя ориентация является не менее распространенной, хотя и менее очевидной (по причинам, о которых я скажу позднее), чем мужская установка у женщин. Я не стану предлагать обсудить здесь различные ее источники; я хочу лишь сказать, что, на мой взгляд, рана, нанесенная самолюбию мальчика, может быть одним из факторов, вызывающих у него неприязнь к своей мужской роли.

          Типичной реакцией на эту рану и на возникающий вслед за этим страх перед матерью является, очевидно, отвод либидо от матери и сосредоточение его на себе и своих гениталиях. С экономической точки зрения этот процесс обладает двумя преимуществами: он позволяет мальчику избежать мучительной или исполненной тревоги ситуации, создавшейся между ним и его матерью, и восстанавливает его мужскую самооценку, реактивно усиливая в нем фаллический нарциссизм. Женские гениталии для него больше не существуют: «необнаруженная» вагина – это отрицаемая вагина. Эта стадия развития мальчика полностью идентична фаллической фазе, описанной Фрейдом.

          Соответственно, доминирующее в этой стадий любопытство и специфический характер мальчишеского любопытства мы должны понимать как отступление от объекта, сопровождающееся нарциссически окрашенной тревогой.

          Таким образом, первой реакцией мальчика является усиление фаллического нарциссизма. В результате прежнее желание быть женщиной, которое мальчики помладше выражают безо всякого смущения, теперь вызывает у него отчасти тревогу, как бы оно не было принято всерьез, отчасти страх кастрации. Убедившись, что мужской комплекс кастрации в значительной мере является ответом Я на желание быть женщиной, мы уже не можем полностью разделять мнение Фрейда, что бисексуальность гораздо отчетливее проявляется у женщин, нежели у мужчин. Этот вопрос нам придется оставить открытым.

          Одна из особенностей фаллической фазы, которую подчеркивает Фрейд, со всей отчетливостью проявляется в нарциссическом шраме, оставленном у маленького мальчика его отношениями с матерью: «Он ведет себя так, как будто смутно догадывается, что этот орган может и должен быть больше». Мы могли бы дополнить это наблюдение, заметив, что подобное поведение и в самом деле начинается в фаллической фазе, но не прекращается с ее окончанием; напротив, оно со всей наивностью проявляется на протяжении всего детства мальчика и сохраняется даже позднее в виде глубоко скрытой тревоги по поводу размеров своего пениса или своей потенции или в виде менее скрытой гордости за них.

          Еще одна из особенностей биологического различия между полами состоит в том, что мужчина вынужден постоянно доказывать женщине свою мужественность. У женщины такой необходимости нет. Даже если она фригидна, она может участвовать в половом акте, зачать и родить ребенка Чтобы сыграть свою роль, ей достаточно просто быть и не необязательно что-то делать – обстоятельство, которое всегда вызывало у мужчин восхищение и обиду. Мужчина, напротив, должен что-нибудь делать для того, чтобы реализовать себя. Идеал «продуктивности» – типично мужской идеал.

          Такова, пожалуй, основная причина того, почему при анализе женщин, боящихся своих мужских наклонностей, мы постоянно обнаруживаем, что они бессознательно относятся к честолюбию и достижениям как к мужским атрибутам, несмотря на значительное расширение сферы активности женщин в реальной жизни.

          И в самой сексуальной жизни мы видим, как обычное стремление к любви, влекущее мужчин к женщинам, очень часто затмевается переполняющим мужчину навязчивым стремлением вновь и вновь доказывать себе и другим свою мужественность. Мужчину такого типа в его крайней форме интересует только одно – покорять. Его цель – «обладать» многими женщинами, самыми красивыми и самыми желанными для других. Удивительную смесь этой нарциссической сверхкомпенсации и пережитков тревоги мы обнаруживаем у тех мужчин, которые, несмотря на то, что жаждут завоеваний, негодуют на женщин, принимающих их намерения слишком всерьез, или у тех мужчин, которые сохраняют вечную благодарность женщине, если она избавляет их от необходимости доказывать свою мужественность на деле.

          Другой способ заглушить боль от ноющего нарциссического шрама – это принять установку, описанную Фрейдом как склонность к выбору недостойного объекта любви.

          Если мужчина не желает женщин, которые равны ему или даже чем-то его превосходят, – разве это не защита от угрозы самооценке по принципу «зелен виноград'? От проститутки или легко доступной женщины нечего бояться отказа или сексуальных, этических и интеллектуальных требований. С ней всегда можно чувствовать свое превосходство. Это подводит нас к третьему способу, самому важному и самому пагубному по своим культурным последствиям: принижению самооценки женщин. Надеюсь, мне удалось показать, что пренебрежительное отношение мужчин к женщинам основано на психической тенденции к дискредитации – тенденции, коренящейся в психических реакциях мужчин на определенные биологические факты, чего и следовало ожидать от психической установки, которая столь широко распространена и столь упорно отстаивается. Представление о том, что женщины – существа инфантильные, эмоциональные и поэтому неспособные к ответственности и независимости, является плодом мужской тенденции снизить уважение женщин к себе. Когда мужчины оправдывают эту установку тем, что огромное множество женщин и в самом деле соответствуют такому описанию, нам следует задуматься, не был ли подобный тип женщин выведен в результате систематической селекции со стороны мужчин. Важно не то, что отдельные умы того или иного калибра – от Аристотеля до Мёбиуса – затратили немало энергии и интеллектуальных усилий, чтобы доказать превосходство мужского начала. Что действительно имеет значение – это тот факт, что вечно колеблющаяся самооценка «среднего человека» побуждает его вновь и вновь выбирать инфантильный, нематеринский, истерический тип женщины и тем самым подвергать каждое новое поколение влиянию таких женщин.

          Хорни К. Недоверие между полами(СНОСКА: Хорни К. Наши внутренние конфликты. - М.: Апрель-Пресс, Изд-во ЭКСМО-Пресс, 2000. – С. 352-367.)

          Предлагая вам обсудить некоторые проблемы в отношениях между полами, я должна заранее извиниться за возможное разочарование: я не буду касаться в первую очередь тех аспектов проблемы, которые представляются наиболее существенными врачу, и лишь в самом конце вкратце затрону вопрос терапии. Прежде всего я хочу показать вам некоторые психологические причины недоверия между полами.

          Отношения между мужчинами и женщинами во многом напоминают отношения между родителями и детьми, в которых мы предпочитаем фокусироваться на позитивных аспектах. Нам хочется верить, что любовь является неким фундаментальным фактором, а враждебность – всего-навсего случайным обстоятельством, которого вполне можно избежать. Хотя всем нам известны лозунги вроде «битвы полов» и «враждебности между полами», надо признать, что мы не склонны придавать им особого значения. Они излишне заостряют внимание на сексуальных отношениях между мужчинами и женщинами и поэтому с легкостью приводят к чересчур одностороннему взгляду на эту проблему. Действительно, вспоминая многие известные нам истории болезни, мы могли бы прийти к выводу, что любовные отношения Довольно часто разбиваются об открытую или скрытую враждебность. И тем не менее мы склонны приписывать эти трудности невезению человека, несовместимости партнеров или экономическим и социальным причинам.

          Индивидуальные факторы, которые мы считаем причиной плохих отношений между мужчинами и женщинами вполне могут иметь место. Однако в силу огромной распространенности, или лучше сказать, повсеместности неурядиц в любовных отношениях мы должны задать себе вопрос, не проистекают ли эти неурядицы в индивидуальных случаях из некоторого общего источника; нет ли некоего общего знаменателя у той подозрительности, которая с такой легкостью и постоянством возникает между полами?

          В рамках краткой лекции едва ли стоит пытаться дать вам полный обзор столь обширной темы. Поэтому я не буду даже касаться таких факторов, как происхождение и влияние социальных институтов и в первую очередь брака. Я намерена лишь выбрать наугад несколько понятные с психологической точки зрения факторов и перейти к рассмотрению причин и последствий враждебности и напряженности в отношениях между полами.

          Я бы хотела начать с чего-то совершенно банального а именно с того, что эта атмосфера подозрительности во многом понятна и даже оправданна. Она, по-видимому, связана не с определенным партнером, а скорее с интенсивностью аффектов и неспособностью с ними справиться.

          Мы знаем или смутно ощущаем, что подобнее аффекты могут привести в экстаз, вывести человека из равновесия отказаться от себя, то есть совершить прыжок в беспредельное и бескрайнее. Вероятно, именно поэтому подлинная страсть столь редка. Как хороший бизнесмен, мы опасаемся класть все яйца в одну корзину. Мы стараемся быть сдержанными и всегда готовы к отступлению. Наш инстинкт самосохранения вызывает естественный страх потерять себя в другом человеке. Как раз поэтому то, что происходит с любовью, происходит с воспитанием и с психоанализом: каждый мнит себя здесь знатоком, но мало кто в них разбирается. Человек склонен не замечать, как мало он дает другому, но с легкостью обнаруживает этот изъян в партнере чувствуя, что «ты никогда на самом деле меня не любил». Жена, лелеющая мысли о самоубийстве из-за того, что супруг не уделяет ей всю свою любовь, все свое время, все внимание, не желает замечать, сколько враждебности, скрытой мстительности и агрессии выражено этой ее установкой. Она будет испытывать лишь отчаяние, поскольку «полна любви» и в то же время остро чувствует и отчетливо видит недостаток любви у партнера. Даже Стриндберг (который, как известно, был женоненавистник), защищаясь, умудрился как-то сказать, что это не он ненавидел женщин, а женщины ненавидели и третировали его.

          Речь здесь идет отнюдь не о патологических феноменах. В патологических случаях мы наблюдаем, как правило, лишь искажение и преувеличение того же общего и нормального явления. Каждый из нас склонен в определенной мере забывать о собственных враждебных побуждениях и, под гнетом своей нечистой совести, проецировать их на партнера. Такой процесс, естественно, вызывает открытое или скрытое недоверие к любви партнера, его верности, искренности или доброжелательности. Вот почему я предпочитаю говорить о недоверии между полами, а не о ненависти; и по собственному опыту нам более знакомо чувство недоверия.

          Еще один источник разочарования и недоверия в обычной любовной жизни, которого едва ли можно избежать, состоит в том, что сама уже интенсивность чувства любви пробуждает все наши тайные ожидания и мечты о счастье, дремлющие в глубине нашей души. Все наши бессознательные желания, противоречивые по своей природе и безгранично распространяющиеся во все стороны, ждут здесь своего исполнения. Партнер должен быть сильным и в то же время беспомощным, вести и быть ведомым, быть аскетичным и чувственным. Он должен насиловать нас и быть нежным, отдавать нам все свое время и напряженно заниматься творческим трудом. Пока мы считаем, что он действительно может осуществить все эти ожидания, он окружен ореолом сексуальной переоценки. Масштабы этой переоценки мы принимаем за меру нашей любви, хотя на самом деле она отражает лишь наши ожидания. Сама природа наших притязаний делает их исполнение невозможным. Именно здесь коренится источник разочарований, с которыми мы умеем более или менее успешно справляться. При благоприятных условиях мы даже не замечаем большую часть своих разочарований, точно так же как не подозреваем и о масштабах наших тайных ожиданий. Но в нас остаются следы недоверия, как у ребенка, который обнаружил, что достать звезды с неба отец все-таки не может.

          Пока в наших рассуждениях не было ничего нового и специфически аналитического и это не раз уже было сформулировано – и даже лучше – в прошлом. Аналитический подход начинается с вопроса: какие специфические факторы в развитии человека приводят к расхождению между ожиданиями и их осуществлением и в чем причины того, что они приобретают особое значение в отдельных случаях? Начнем с общего рассуждения. Между развитием человека и животного существует фундаментальное различие, а именно длительный период детской беспомощности и зависимости. Рай детства – это чаще всего иллюзия, которой тешат себя взрослые. Для ребенка, однако, этот рай населен множеством грозных чудищ. В том числе, похоже, неизбежны и неприятные переживания, связанные с противоположным полом. Вспомним хотя бы, что с самых ранних лет дети способны к инстинктивным и страстным сексуальным желаниям, похожим на желания взрослых и все же отличным от них. Дети отличаются целями своих влечений, но прежде всего исконной целостностью своих требований. Им трудно выразить свои желания прямо, но даже если это удается, никто не принимаетих всерьез. Серьезность желаний порой принимают за шутку, а то и вовсе не замечают или отвергают. Короче говоря, дети приобретают болезненный и унизительный опыт отвержения, предательства и обмана. Они могут также быть отодвинуты на второй план родителями, братьями и сестрами; они подвергаются угрозам и запугиваниям, когда, играя с собственным телом, пытаются достичь того удовольствия, в которымим отказали взрослые. Перед лицом всего этого ребенок оказывается беспомощным. Он не может дать выход всей своей ярости, не может осмыслить разумом свои переживания. Таким образом, гнев и агрессия оказываются запертыми внутри него и приобретают форму причудливых фантазий, которые с трудом достигают дневного света сознания, фантазий, которые с позиции взрослого преступны, фантазий, которые простираются от фантазий о насилии и похищении до фантазий об убийстве, поджоге, разрубании на куски и удушении. И поскольку ребенок смутно сознает эти разрушительные силы в себе, он, в соответствии с законом талиона, чувствует равную угрозу от взрослых. Здесь и находится источник той детской тревожности, от которой не избавлен ни один ребенок. Уже это позволяет нам лучше понять природу страха любви, о котором я говорила выше. Именно здесь, в этой большей частью иррациональной сфере, пробуждаются прежние детские страхи перед грозным отцом или матерью, и мы инстинктивно занимаем оборонительную позицию. Другими словами, страх любви всегда смешан со страхом перед тем злом, которое мы могли бы причинить другим людям или они могли бы причинить нам. Влюбленный юноша с островов Ару, к примеру, ни зa что не подарит возлюбленной локон своих волос, потому что, если они поссорятся, она может сжечь подаренную прядь и темсамым навлечь на своего партнера болезнь.

          Я хотела бы кратко остановиться на том, каким образом конфликты детства могут отразиться на отношениях с противоположным полом в дальнейшей жизни. Возьмем в качестве примера типичную ситуацию: маленькая девочка, пережившая тяжелое разочарование в отце, преобразует врожденное инстинктивное желание получать от мужчины в мстительное желание отбирать у него силой. Так закладывается фундамент для развития последующей установки, в соответствии с которой она уже не только отречется от материнских инстинктов, но и будет испытывать лишь одно влечение: навредить мужчине, эксплуатировать его и высосать все соки. Она превращается в вампира. Предположим, что подобная трансформация из желания получать в желание отнимать произошла. Предположим далее, что последнее желание было вытеснено тревогой, идущей от сознания Чувства вины: и вот мы уже имеем здесь базисную констелляцию для формирования определенного типа женщины, не способной вступать в отношения с мужчинами из-за страха, что любой мужчина немедленно заподозрит ее в каких-то корыстных планах на его счет. На самом деле это означает, что она боится, как бы мужчина не разгадал ее вытесненные желания. Или при полной проекции на мужчин своих вытесненных желаний она будет воображать, что каждый из них намерен использовать ее, что он хочет от нее только сексуального удовлетворения, а получив его, тут же с ней расстанется. Или предположим, что реактивное образование, принявшее вид исключительной скромности, замаскирует вытесненное влечение к власти. В таком случае мы получим тип женщины, стесняющейся что-либо требовать или получать от своего мужа. Однако такая женщина из-за возвращения вытесненного будет реагировать депрессией на неосуществление своих невыраженных и зачастую даже несформулированных желаний. Таким образом, она попадает «из огня да в полымя», как и ее партнер, поскольку депрессия ударит по нему гораздо сильнее, чем прямая агрессия. Очень часто вытеснение агрессии против мужчины отнимает всю жизненную энергию женщины. Она чувствует себя беспомощной перед жизнью. Она возлагает всю ответственность за свою беспомощность на мужчину, лишая и его возможности нормального существования. Перед нами тип женщины, которая под маской беспомощности и инфантильности доминирует над своим партнером.

          Эти примеры демонстрируют, каким образом фундаментальная установка женщины по отношению к мужчинам может быть нарушена конфликтами детства. Стараясь упростить вопрос, я выделила лишь один момент, который, однако, представляется мне наиболее существенным, – нарушение в развитии материнства.

          Теперь я должна перейти к обсуждению некоторых особенностей мужской психологии. Я не хочу прослеживать индивидуальные линии развития, хотя было бы весьма поучительно с аналитической позиции пронаблюдать, например, то, как даже те мужчины, которые на сознательном уровне позитивно относятся к женщинам и высоко их ценят, тем не менее в глубине души питают тайное недоверие к ним; и как это недоверие восходит к чувствам к матери, которые они испытывали в годы своего становления. Скорее я должна сосредоточиться на некоторых типичных установках мужчин по отношению к женщинам и на том, как они проявлялись в разные исторические периоды и в разных культурах, причем не только в сексуальных отношениях с женщинами, но и – зачастую гораздо чаще – в несексуальной сфере, например, в общей оценке женщин.

          Я возьму наудачу несколько примеров, начиная с Адама и Евы. Иудейская культура, запечатленная в Ветхом завете, безусловно, патриархальна. Этот факт нашел отражение в религии, где нет ни одного женского божества, в морали и обычаях, оставлявших супругу право разорвать брачные узы, попросту выгнав жену. Только на этом фоне мы можем понять мужскую предвзятость в описании двух событий из истории Адама и Евы. Во-первых, способность женщины давать жизнь ребенку отчасти отрицается, отчасти обесценивается: сама Ева была создана из ребра Адама и проклятием Господним обречена рожать в муках. Во-вторых, при интерпретации искушения Адама отведать плод с древа познания добра и зла как сексуального соблазнения, женщина предстает совратительницей, ввергающей мужчину в несчастье. Я уверена, что оба эти элемента, один из которых порожден обидой, а другой – тревогой, с самых ранних времен и доныне наносили ущерб отношениям между полами. Остановимся на этом вкратце. Страх мужчины перед женщиной глубоко укоренен в сексуальности, о чем свидетельствует тот простой факт, что мужчина боится только сексуально привлекательных женщин, которых как бы страстно он ни желал, пытается держать в повиновении. Пожилым женщинам, напротив, оказывается величайшее уважение, даже в тех культурах, где молодых женщин боятся и поэтому подавляют. В некоторых первобытных культурах пожилая женщина даже имеет право решающего голоса в делах племени; у народов Азии она также пользуется немалой властью и уважением. С другой стороны, в первобытных племенах женщина на протяжении всего периода половой зрелости окружена целым рядом табу. Например, у племени арунта существует поверье, что женщины могут оказывать магическое воздействие на мужские гениталии. Если женщина произнесет заклинание над травинкой, а затем укажет ею на мужчину или бросит ею в него, он заболеет или полностью лишится гениталий. Она, таким образом, навлекает на него гибель. В одном из племен Восточной Африки муж и жена не спят вместе, потому что женское дыхание лишает мужчину силы. В одном южноафриканском племени считается, что, если женщина переступит через ногу спящего мужчины, он не сможет бегать; отсюда общее правило сексуального воздержания за два – пять дней до охоты, войны или рыбной ловли. Еще сильнее страх перед менструацией, беременностью и родами. Во время менструации женщина окружена строжайшими табу – мужчина, прикоснувшийся к ней, умрет. За всем этим стоит одна основная мысль: женщина – таинственное существо, общающееся с духами и поэтому обладающее магической властью, которую может использовать во вред мужчине. Следовательно, чтобы защитить себя от ее могущества, мужчина должен держать женщину в подчинении. Так, мири в Бенгалии запрещают женщинам есть тигриное мясо, чтобы они не стали слишком сильными. Ватавела в Восточной Африке оберегают от женщин секрет добывания огня, чтобы те не стали их правителями. Индейцы Калифорнии совершают особые церемонии, чтобы удержать женщин в повиновении: чтобы запугать их, мужчина переодевается в дьявола. Арабы из Мекки не допускают женщин к религиозным празднествам, чтобы исключить близкие отношения между ними и их повелителями. Подобные обычаи мы обнаруживаем и в средневековье – культ Девы наряду со сжиганием ведьм, поклонение «чистому» материнству, полностью лишенному сексуальности, и жестокое уничтожение сексуально привлекательных женщин. И здесь тоже в основе лежит тревожность, ведь ведьма общается с дьяволом. Сегодня, с нашими более гуманными формами выражения агрессии, мы сжигаем женщин только фигурально – то с нескрываемой ненавистью, то с показным дружелюбием. В любом случае «еврей должен гореть» (СНОСКА: Цитата из «Натана Мудрого» Г. Э. Лессинга, немецкого гуманиста и просветителя-рационалиста XVIII века. Выражение ставшее разговорным. Оно означает, что неважно, насколько хороши поступки и намерения еврея. Он виноват уже тем, что он еврей.). На тайных дружеских аутодафе о женщинах говорится масса милых вещей; вот жаль только, что по своему Богом данном природному состоянию она не равна мужчине. Мёбиус указывал, что мозг женщины весит меньше мужского, но совсем не обязательно действовать столь грубыми методами. Напротив, можно подчеркнуть, что женщина ничуть не хуже мужчины, она просто другая, но, к сожалению, на ее долю досталось меньше или вообще не досталось тех человеческих или культурных качеств, которые столь высоко ценит мужчина. Она, говорят, глубоко укоренена в личной и эмоциональной сфере, что само по себе замечательно; но, к сожалению, это мешает ей быть справедливой и объективной, а значит, ей не место в суде, правительстве и среди духовенства. Ее место, говорят, в царстве Эроса. Духовные материи чужды ее внутренней сути, культурные тенденции ей не по плечу. Поэтому, как откровенно говорят азиаты, она второсортное существо. Женщина может быть прилежна и полезна, но, увы, она не способна к продуктивному и самостоятельному труду. И в самом деле, из-за прискорбных, кровавых драм менструации и родов реальные достижения ей недоступны. И каждый мужчина, подобно тому, как это делает набожный иудей в своих молитвах, безмолвно благодарит Господа за то, что он не создан женщиной.

          Отношение мужчины к материнству – большая и сложная тема. В целом люди склонны не видеть проблем в этой области. Даже женоненавистник внешне готов уважать женщину как мать и при определенных условиях чтить материнство, как это уже говорилось мной в связи с культом Девы. Чтобы получить более четкую картину, мы должны развести две установки: установку мужчин к материнству, в наиболее чистом виде представленную в культе Девы, и их установку к материнству как таковому, с которым мы сталкиваемся в символизме древних богинь-матерей. Мужчины всегда будут благосклонны к материнству как выражению определенных духовных качеств женщины: самоотверженной матери-кормилицы, ибо это идеальное воплощение женщины, которая могла бы исполнить все ожидания и желания мужчины. В древних богинях-матерях мужчина почитал не материнство в духовном смысле, а скорее материнство в его самых основных проявлениях. Матери-богини – земные божества, плодородные, как сама почва. Они порождают и вскармливают новую жизнь. Эта жизнесозидающая, изначальная сила женщины и наполняла мужчин восхищением. Вот тут-то и возникают проблемы. Ибо не в природе человека испытывать восхищение и не держать зла на того, чьими способностями не обладаешь. Таким образом, незначительная роль мужчины в сотворении новой жизни становится для него огромным стимулом создать со своей стороны что-нибудь новое. И он создал ценности, которыми вправе гордиться. Государство, религия, искусство и наука – в сущности, его творения, да и вся наша культура носит печать маскулинности.

          Однако что происходит повсюду, случается также и здесь: даже величайшее удовлетворение или достижения, порожденные сублимацией, не могут полностью возместить то, чего мы лишены природой. Поэтому и сохраняется явный осадок обиды мужчин на женщин. Эта обида выражается, также и в наши дни, в порожденных недоверием оборонительных маневрах мужчин, направленных против угрозы вторжения женщин в их владения; отсюда и их тенденция обесценивать беременность и роды и превозносить мужскую генитальность. Такая позиция проявляется не только в научных теориях, ее влияние распространяется на все отношения между полами и на половую мораль в целом. Материнство, особенно внебрачное, явно недостаточно защищено законом – за исключением недавней попытки изменить положение вещей, предпринятой в России. И наоборот, для удовлетворения сексуальных потребностей мужчины открыты все возможности. Безответственная сексуальная вседозволенность и низведение женщин до объекта чисто физических нужд являются еще одними последствиями этой мужской установки.

          Из исследований Бахофена мы знаем, что верховенство мужчины в культуре не существовало с начала времен и что некогда центральное положение занимала женщина. Это была так называемая эра матриархата, когда закон и обычай фокусировались вокруг матери. Матереубийство, как показано в «Эвменидах» Эсхила, являлось тогда непростительным преступлением, в то время как отцеубийство считалось сравнительно меньшим грехом. И только уже в летописные времена мужчины, с незначительными вариациями, начали играть ведущую роль в политике, экономике и юриспруденции, равно как и в области половой морали. В настоящее время, похоже, мы переживаем период борьбы, в которой женщины еще раз отважились сразиться за свое равенство. Сколько продлится этот период – предсказать пока невозможно.

          Я не хочу быть превратно понятой, будто бы все беды проистекают из верховенства мужчин и что отношения между полами изменятся к лучшему, если власть перейдет к женщинам. Однако мы должны задать себе вопрос, почему вообще возникает эта борьба за власть между полами. Во все времена более сильная сторона будет создавать идеологию, помогающую ей удержать свою позицию и сделать эту позицию приемлемой для более слабой. В этой идеологии особенности слабой стороны будут трактоваться как неполноценность и будет доказываться, что эти отличия неизменные, фундаментальные, Богом данные. Функция такой идеологии – отрицать или скрывать существование борьбы. Таков один из ответов на первоначальный вопрос – почему нам так мало известно о самом факте борьбы между полами. В интересах мужчин держать этот факт в тайне, а настойчивость, с которой они утверждает свою идеологию, заставляет и женщин принять их теории. Наша попытка устранить эти рационализации и исследовать эти идеологии с точки зрения фундаментальных движущих сил представляет собой всего лишь еще один шаг по пути, проложенному Фрейдом.

          Мне кажется, что в моем изложении более четко виден источник обиды, нежели источник страха, и поэтому я хочу вкратце обсудить последнюю проблему. Мы видим, что страх мужчины перед женщиной направлен против нее как сексуального существа. Как это понимать? Наиболее отчетливо один из аспектов этого страха проявляется у мужчин племени арунта. Они верят, что женщина способна магически воздействовать на мужские гениталии. Это то, что мы понимаем под страхом кастрации в психоанализе. Это страх психогенного происхождения, который восходит к чувству вины и старым детским страхам. Его анатомо-психологическим ядром является то, что во время полового акта мужчина должен доверить свои гениталии женскому телу, что он дарует ей свое семя и воспринимает это как передачу женщине своей жизненной силы, по аналогии с прекращением эрекции после коитуса, которое расценивается как свидетельство ослабления женщиной. Хотя следующая идея пока еще не окончательно проработана, в соответствии с аналитическими и этнологическими данными представляется вполне вероятным, что отношения с матерью сильнее и непосредственнее ассоциируются со страхом смерти, чем отношения с отцом. Мы научились понимать стремление к смерти как стремление к воссоединению с матерью. В африканских волшебных сказках смерть в мир приносит именно женщина. Великая богиня-мать также принесла смерть и разрушение. Похоже, что нами владеет идея о том, что тот, кто дает жизнь, способен и ее отобрать. В страхе мужчины перед женщиной имеется и третий аспект, который труднее понять и доказать, но можно продемонстрировать наблюдениями над некоторыми повторяющимися явлениями в мире животных. Мы можем увидеть, что очень часто самец обладает особыми стимуляторами для привлечения самки или специальными приспособлениями, позволяющими удерживать ее во время копуляции. Подобные приспособления были бы бессмысленны, если бы самка обладала столь же настойчивой или сильной сексуальной потребностью, что и самец. На самом же деле мы видим, что самка полностью отвергает самца после оплодотворения. И хотя примеры, заимствованные из животного мира, можно переносить на людей лишь с величайшей осторожностью, в данном контексте позволительно задать следующий вопрос: быть может, мужчина в большей степени сексуально зависит от женщины, чем женщина от него, из-за того, что у женщины часть сексуальной энергии передана репродуктивным процессам? Не потому ли мужчины жизненно заинтересованы в том, чтобы держать женщин в зависимости? Именно эти факторы, имеющие психогенную природу и относящиеся к мужчине, по-видимому, лежат в основе великой борьбы за власть между мужчиной и женщиной.

          Многоликая вещь, называемая любовью, помогает навести мосты от одиночества на одном берегу к одиночеству на другом. Эти мосты бывают удивительно красивы, но лишь изредка они строятся навечно и чаще всего не выдерживают чрезмерного груза и рушатся. Вот и другой ответ на поставленный вначале вопрос, почему любовь между полами мы видим гораздо отчетливее, чем ненависть, – потому что союз полов предоставляет нам величайшие возможности для счастья. Именно поэтому мы, естественно, склонны не замечать, сколь велики те деструктивные силы, которые постоянно пытаются лишить нас шансов на счастье.

          В заключение мы можем спросить, каким образом аналитические открытия могут способствовать ослаблению недоверия между полами? Единого ответа здесь нет. Страх перед силой страстей и сложность их контролировать в любовных отношениях, возникающий в результате конфликт между самоотдачей и самосохранением, между Я и Ты – это совершенно понятные, неизбежные и нормальные явления. То же самое, по сути, относится и к нашей готовности к недоверию, произрастающему из неразрешенных конфликтов детства. Эти конфликты детства могут, однако, значительно различаться по интенсивности и, следовательно, неодинаково глубоки и оставленныеими следы. Анализ способен не только помочь улучшить отношения с противоположным полом в индивидуальных случаях, он может также попытаться улучшить психологические условия детства и тем самым предотвратить появление чрезмерных конфликтов. Это, конечно, дает нам надежду на будущее. В нынешней борьбе за власть анализ может выполнить важную функцию, раскрыв истинные мотивы этой борьбы. Такое раскрытие не устранит эти мотивы, но, возможно, поможет создать более благоприятные условия для того, чтобы борьба велась на ее собственной территории, не затрагивая посторонние области.

          Хорни К. Материнские конфликты(СНОСКА: Хорни К. Наши внутренние конфликты. - М.: Апрель-Пресс, Изд-во ЭКСМО-Пресс, 2000. – С. 442-450.)

          На протяжении последних 30-40 лет имели место самые противоположные оценки врожденных материнских способностей к воспитанию. Около тридцати лет назад материнский инстинкт считался непогрешимым наставником в деле воспитания детей. Когда же его несовершенство стало очевидным, с таким же энтузиазмом стали верить в теоретические знания о воспитании. К сожалению, оснащенность средствами научных теорий воспитания оказалась не более надежной гарантией от неудач, чем материнский инстинкт. И теперь мы на полпути к тому, чтобы вновь делать акцент на эмоциональной стороне отношений матери и ребенка. На сей раз, однако, уже не затем, чтобы опереться на расплывчатую концепцию влечений, а чтобы поставить вполне определенный вопрос: каковы эмоциональные факторы, способные подорвать желательную установку у матери, и из каких источников они проистекают?

          Даже и не пытаясь обсудить огромное разнообразие конфликтов, с которыми мы сталкиваемся при анализе матерей, я постараюсь представить здесь только один особый тип, в котором отношение матери к собственным родителям отражается на ее отношении к своим детям. Я имею в виду пример с женщиной в возрасте тридцати пяти лет, обратившейся ко мне за помощью. Она была учительницей, наделенной умом и способностями, яркой личностью и в целом производила впечатление очень уравновешенного человека. Одна из двух ее проблем касалась небольшой депрессии, от которой она страдала, узнав, что муж обманывает ее с другой женщиной. Сама она была женщиной высоких моральных качеств, подкрепленных образованием и профессией, но она придерживалась принципа терпимости в отношении других людей, и поэтому естественно поднявшаяся в ней враждебность как реакция на поведение мужа была неприемлема для ее сознания. К тому же недоверие к мужу повлияло на ее отношение к жизни и удерживало ее в своих тенетах. Другая проблема касалась ее тринадцатилетнего сына, страдавшего тяжелым неврозом навязчивости и состояниями тревоги, которые, как показал анализ, находились в определенной зависимости от его необычайной привязанности к матери. Обе эти проблемы были в достаточной мере выяснены. Прошло пять лет, прежде чем она вернулась, на сей раз с проблемой, о которой умолчала в первый раз. Она заметила, что некоторые из ее учеников питают к ней более чем нежные чувства; и в самом деле, бросалось в глаза, что некоторые ребята страстно влюблены в нее, и она спрашивала себя, не провоцировала ли она сама такую любовь и страсть. Она чувствовала, что допустила ошибку в своем отношении к этим ученикам. Она обвиняла себя в том, что эмоционально откликнулась на эту страсть и любовь, и теперь давала себе волю, осыпая себя суровыми упреками. Она была твердо уверена, что я буду осуждать ее, а когда я этого не сделала, отнеслась ко мне с недоверием. Я пыталась убедить ее, говоря, что в сложившейся ситуации нет ничего сверхъестественного и что, если человек способен столь напряженно работать, занимаясь такой действительно прекрасной и творческой деятельностью, вполне естественно, что будут затронуты и более глубокие влечения. Такое объяснение не принесло ей облегчения, поэтому нам пришлось искать более глубокие эмоциональные истоки этих отношений.

          В конце концов выяснилось следующее. Во-первых, стала очевидной сексуальная природа ее собственных чувств. Один из юношей последовал за ней в тот город, где она проходила анализ, и она действительно влюбилась в этого двадцатилетнего молодого человека. Было прямо-таки поразительно видеть, как эта уравновешенная и сдержанная женщина боролась с собой и со мной, боролась со своим желанием вступить в любовную связь со сравнительно незрелым юношей и преодолевала все условности, которые, как ей казалось, являлись единственной помехой их любви.

          Затем обнаружилось, что эта любовь в действительности относилась не к самому юноше. И этот парень, и другие юноши до него, очевидно, воплощали для нее образ отца. Все они обладали определенными физическими и духовными качествами, напоминавшими ей отца, а в сновидениях эти юноши и отец часто являлись ей в образе одного и того же человека.

          Она стала осознавать, что за жесткой конфронтацией с отцом в отроческие годы скрывалась глубокая и страстная к нему любовь. В случае фиксации на отце субъект обычно выказывает явное предпочтение мужчинам старшего возраста, поскольку они, видимо, наводят его на мысль об отце. В данном случае отношения, сложившиеся в детском возрасте, оказались перевернутыми.

          Попытки этой женщины разрешить проблему приняли в ее фантазии такую форму: «Я уже не маленький ребенок, который не может добиться любви недосягаемого отца; раз я большая, тогда пусть он будет маленьким, я смогу быть матерью, а мой отец – моим сыном». Она вспомнила, что, когда отец умер, ей хотелось лечь рядом с ним и прижать его к груди, как поступила бы мать со своим ребенком.

          Дальнейший анализ выявил, что эти юноши воплощали только вторую фазу переноса ее любви к отцу. Ее сын был первым реципиентом этой перенесенной любви, которая затем была обращена на ребят того же возраста, что и ее сын, с тем чтобы отвлечь ее мысли от сосредоточения на инцестуозном объекте любви. Ее любовь к ученикам была своего рода бегством, еще одной формой ее любви к собственному сыну, первоначально воплощавшему собой отца. По мере того как она осознавала свою страсть к другому юноше, ослабевала та невероятная напряженность, которую она испытывала по отношению к сыну. До сих пор она настаивала на том, чтобы он писал ей каждый день письма, в противном случае она очень беспокоилась. Когда ее охватила страсть к другому юноше, эмоциональный накал в отношении сына тут же ослаб, свидетельствуя о том, что и этот юноша, и другие до него на самом деле были для нее лишь заменой сына. Ее муж тоже был моложе ее и гораздо слабее как личность, и в ее отношении к нему совершенно отчетливо проступали материнские черты. Узы, связывавшие ее с мужем, утратили для нее эмоциональное значение, как только родился сын. Фактически именно этот чрезмерный эмоциональный накал по отношению к сыну и вызвал у него с наступлением половой зрелости тяжелый невроз навязчивости.

          Одно из основных психоаналитических положений состоит в том, что сексуальность возникает не в пубертате, а существует с самого рождения; соответственно наши ранние любовные чувства всегда носят сексуальный характер. Как мы наблюдаем во всем животном мире, сексуальность означает влечение полов друг к другу. В детстве выражение этого мы усматриваем в том, что дочь инстинктивно больше тянется к отцу, а сын – к матери. Из этого источника возникают конфликты, порожденные соперничеством и ревностью по отношению к родителю того же пола. В описанном выше случае мы видели трагическое развитие конфликта, проходящего через три поколения.

          Подобный перенос любви с отца на сына я наблюдала в пяти случаях. Такое воскрешение чувств к отцу обычно остается бессознательным. Сексуальная природа чувств к сыну осознавалась лишь в двух случаях; что обычно осознается, так это высокий эмоциональный заряд отношений между матерью и сыном. Чтобы понять особенности таких отношений, надо уяснить себе, что по самой своей природе они будут напряженными. На них переносятся не только инцестуозные сексуальные элементы инфантильного отношения к отцу, но и элементы враждебности, некогда неизбежно присоединившиеся к ним. Некоторый остаток детских враждебных чувств неизбежен, будучи результатом столь же неизбежного воздействия ревности, фрустрации и чувства вины. Если чувства к отцу переносятся на сына в полном объеме, сын получит не только любовь, но и застарелую враждебность. Как правило, оба чувства вытесняются. Одна из форм, в которую может осознанно вылиться конфликт между любовью и ненавистью, – это чрезмерно заботливое отношение к ребенку. Таким матерям постоянно кажется, что их чаду угрожает опасность. Они испытывают преувеличенный страх, что их малыш может заболеть, заразиться, стать жертвой несчастного случая. Они буквально фанатичны в своей опеке. Женщина, о которой шла речь, защищая себя от осознания конфликта, просто изводила себя хлопотами о сыне, которого, как ей казалось, окружали бесчисленные опасности. Когда он был маленьким, все вокруг него должно было быть стерильным. И даже позже, стоило ему столкнуться с малейшей неприятностью, как она непременно оставалась дома, пропуская работу, и посвящала себя заботе о нем.

          В других случаях такие матери не осмеливались даже прикоснуться к своим сыновьям из опасения чем-либоимнавредить. Две женщины, которых я имею в виду, содержали няню исключительно ради маленьких сыновей, хотя подобный расход не вписывался вих бюджет, а присутствие постороннего человека создавало большое неудобство для всех домашних, в том числе и с эмоциональной стороны. Тем не менее матери предпочитали терпеть присутствие няни, потому что защитить сыновей от мнимых опасностей им представлялось слишком важным.

          Есть еще одна причина чрезмерно заботливого отношения таких матерей. Посколькуих любовь носит запретный инцестуозный характер, они постоянно чувствуют угрозу того, что у них отнимут сына. Одной женщине, например, приснилось, что она стоит в храме с сыном на руках и что она должна принести его в жертву какой-то ужасной богине-матери.

          Еще одна сложность в случае фиксации на отце часто бывает обязана своим происхождением ревности между матерью и дочерью. Некоторое соперничество между матерью и взрослеющей дочерью – вещь естественная. Но если эдипова ситуация в детстве самой матери вызвала у нее чрезмерное чувство соперничества, впоследствии оно может принять гротескные формы и возникнуть у девочки чуть ли не в младенческом возрасте. Подобное соперничество может проявиться в запугивании ребенка, в попытках высмеять и унизить дочь, помешать ей привлекательно выглядеть и встречаться с мальчиками и т.д., и все с тайной целью воспрепятствовать тому, чтобы дочь развивалась как женщина. Хотя обнаружить ревность за всем многообразием форм, в которых она выражается, может оказаться трудным делом, общий психологический механизм имеет простую базисную структуру и поэтому в подробном описании не нуждается.

          Рассмотрим теперь более сложный случай, возникающий тогда, когда женщина в детстве была особенно сильно привязана не к отцу, а к матери. В такого рода случаях, которые мне довелось анализировать, постоянно обнаруживались определенные особенности. Типично следующее: у девочки, как правило, очень рано возникали причины не любить свой собственный женский мир, возможно, из-за того, что мать запугала ее, или девочка пережила глубокое разочарование в отношениях с отцом или братом, или рано приобрела напугавший ее сексуальный опыт, или обнаружила, что брату отдают предпочтение перед ней.

          В результате всего этого она эмоционально отворачивается от присущей ей сексуальной роли и развивает в себе мужские наклонности и фантазии. Однажды возникнув, эти фантазии ведут затем к формированию соревновательных тенденций в отношениях с мужчинами, которые усиливают изначальное чувство обиды на мужчин. Очевидно, что женщины с такой установкой не слишком-то подходят для замужества. Они фригидны и неудовлетворенны, аих мужские наклонности проявляются, например, в желании главенствовать. Если такие женщины выходят замуж и заводят детей, они склонны демонстрировать преувеличенную привязанность к своему чаду, которую обычно описывают как застой устремленного на ребенка либидо. Хотя такое описание верно, оно не позволяет проникнуть в особенности происходящих процессов. Осмыслив источник такого развития, мы можем понять конкретные его особенности как результат попыток разрешить те или иные конфликты раннего возраста.

          Мужские наклонности проявляются в установке женщины на доминирование, в стремлении полностью контролировать детей. Или, возможно, она боится этого и потому слишком потакает им. Может проявиться одна из двух этих крайностей. Мать может бесцеремонно встревать в дела детей или, испугавшись своих садистских наклонностей, оставаться пассивной, не осмеливаясь во что-либо вмешиваться. Обида за женскую роль находит выход в том, что детям прививается мысль, что мужчины – скоты, а женщины – несчастные страдалицы, что роль женщины неприятна и достойна сожаления, что менструация – болезнь («проклятие»), а половой акт – принесение себя в жертву похоти мужа. Такие матери нетерпимы к любому проявлению сексуальности, особенно у дочерей, но нередко и у сыновей тоже.

          Очень часто у этих мужеподобных матерей развивается чрезмерная привязанность к дочери, подобная той, которую другие матери испытывают к сыну. Обычно дочь отвечает матери столь же сильной привязанностью. При этом она отчуждается от своей женской роли, и в дальнейшем ей, как правило, трудно достичь нормальных отношений с мужчинами.

          Есть еще один важный способ, с помощью которого дети могут непосредственно воспроизводить образы и действия Родителей. Родители – объекты не только любви и ненависти, но и инфантильных страхов детских и отроческих лет. В значительной мере наша совесть, особенно ее бессознательная часть, именуемая Сверх-Я, обязана своим происхождением внедрению в нашу личность устрашающих образов родителей.

          Этот старый инфантильный страх, относившийся некогда к отцу или матери, может также переноситься на детей и вызывать с ними связанное безграничное, хотя и смутное ощущение небезопасности. По ряду причин это представляется особенно верным для этой страны. Родители выказывают этот страх в двух основных формах. Они страшатся неодобрения детей, боятся, что дети раскритикуют их поведение, пьянство, курение, сексуальные отношения. Или же они постоянно беспокоятся о том, дают ли детям надлежащее воспитание и образование. Причина кроется в тайном чувстве вины перед детьми и приводит либо к чрезмерной снисходительности, с тем чтобы избежать неодобрения ребенка, либо к открытой враждебности, то есть к инстинктивному использованию нападения в качестве средства защиты.

          Тема эта неисчерпаема. Конфликты матери со своими родителями могут иметь множество косвенных последствий. Моя же цель заключалась в том, чтобы прояснить способ, с помощью которого дети могут прямо и непосредственно воплотить в себе старые образы и таким образом вызывать те же эмоциональные реакции, которые однажды уже имели место.

          Может возникнуть вопрос: какова практическая польза от разнообразных попыток глубже проникнуть в изучаемые процессы для наших усилий по руководству детьми и улучшению условийих воспитания? В отдельно взятом случае анализ материнских конфликтов стал бы наилучшим способом помочь ребенку, однако этого нельзя сделать в широком масштабе. Тем не менее я полагаю, что детальное знание, полученное из анализа сравнительно немногочисленных случаев, способно указать направление, в котором реально находятся порождающие факторы. К тому же знание о завуалированных формах, в которых проявляются патогенные факторы, уже сейчас может оказаться полезным для более легкогоих распознавания в практической работе.

          Хорни К. Переоценка любви. Исследование распространённого в наши дни типа женщин(СНОСКА: Хорни К. Наши внутренние конфликты. - М.: Апрель-Пресс, Изд-во ЭКСМО-Пресс, 2000. – С. 451-494.)

          Усилия женщины достичь независимости, расширить круг своих интересов и поле деятельности постоянно наталкиваются на скептическую позицию, состоящую в том, что подобные усилия стоило бы прилагать только перед лицом экономической необходимости и что они противоречат врожденным особенностям женщины и ее естественным наклонностям. Соответственно об усилиях подобного рода говорится как о чем-то, не имеющем жизненно важного значения для женщины, все помыслы которой в действительности должны бы сосредоточиваться исключительно на мужчинах и материнстве, в точности так, как поется в известной песенке Марлен Дитрих: «Я знаю лишь любовь – и больше ничего».

          В этой связи немедленно приходят на ум всевозможные социологические соображения, однако они слишком известны и очевидны, чтобы заслуживать обсуждения. Такое отношение к женщине, какова бы ни была его основа и как бы его ни оценивали, выражает патриархальный идеал женственности – женщины как существа, единственное желание которого состоит в том, чтобы любить мужчину и быть им любимой, восхищатьсяим и ему служить, а то и в чем-то копировать. Сторонники подобной точки зрения ошибочно судят по внешнему поведению о наличии внутренней предрасположенности, тогда как в действительности последнюю нельзя распознать как таковую по той простой причине, что биологические факторы никогда не проявляются в чистом, не завуалированном виде, но всегда лишь в преобразованной традицией и окружением форме. Как довольно обстоятельно показал Бриффо в недавно вышедшей книге «Матери», преобразующее воздействие «унаследованной традиции» не только на идеалы и верования, но и на эмоциональный настрой и на так называемые инстинкты невозможно переоценить (СНОСКА: «Разделение труда по полу, на котором основывалось общественное развитие первобытных общин, было устранено в ходе великой экономической революции, вызванной развитием земледелия. Женщина, бывшая прежде на положении главного производителя, стала экономически непродуктивной, нуждающейся, зависимой... Лишь одна экономическая ценность была оставлена за ней – ее пол».). Унаследованная традиция, однако, означает для женщины насильственное сокращение ее участия в решении общих задач, изначально бывшего, вероятно, очень значительным, до более узкой сферы эротизма и материнства. Соблюдение унаследованной традиции выполняет определенные функции как для общества, так и для индивида. Об их социальном аспекте мы здесь говорить не будем. Рассмотрев жеих с точки зрения индивидуальной психологии, придется только упомянуть о том, что эта мыслительная конструкция временами доставляет мужчине большое неудобство, однако, с другой стороны, служит ему источником, из которого его самолюбие всегда может почерпнуть поддержку. Напротив, для женщины с ее заниженным самоуважением на протяжении веков она служит прибежищем покоя, в котором женщина избавлена от усилий и тревог, связанных с развитием других способностей и притязаний при наличии в обществе критического отношения и конкуренции. Понятно поэтому – рассуждая исключительно с социологической точки зрения, – что женщины, охваченные ныне порывом к независимому развитию своих способностей, в состоянии осуществить его лишь ценой борьбы как против внешней оппозиции, так и против того сопротивления внутри себя, которое сложилось благодаря упрочению традиционного идеала, оставляющего на долю женщины исключительно сексуальную функцию.

          Вряд ли было бы особым преувеличением утверждать, что в настоящее время с подобным конфликтом сталкивается каждая женщина, отваживающаяся сделать карьеру и в то же время не желающая расплачиваться за свою смелость отречением от женственности. Обсуждаемый здесь конфликт, таким образом, обусловлен изменившимся положением женщины и ограничен кругом тех женщин, которые приступают к делу, следуя своему призванию, у которых есть особые интересы и которые вообще стремятся к независимому развитию личности.

          Социологическое рассмотрение проблемы позволяет в полной мере осознать существование конфликтов такого рода, их неизбежность, а также в самых общих чертах многочисленные формыих проявленияи их более отдаленные последствия. Оно позволяет, к примеру, понять, как складываются установки, разнообразие которых простирается от одной крайности – полного отказа от женственности – до противоположной крайности – совершенного неприятия интеллектуальной или профессиональной деятельности.

          Границы указанной области исследования очерчены следующими вопросами: почему в каждом конкретном случае конфликт принимает именно такую, а не иную форму или почему его разрешение достигается именно таким способом? Почему некоторые женщины заболевают вследствие этого конфликта или испытывают заметную задержку в развитии своих потенциальных способностей? Какого рода предрасположенность со стороны самого индивида необходима для подобного результата? Каковы его возможные исходы? Там, где встает вопрос о судьбе отдельного человека, мы вступаем в область индивидуальной психологии, фактически психоанализа.

          Наблюдения, о которых я собираюсь рассказать, навеяны не социологическим интересом; вих основе лежат некоторые вполне определенные проблемы, встретившиеся при анализе целого ряда женщин, что заставило меня подумать о наличии особых факторов,их порождающих. Настоящее сообщение основано на семи случаях из собственной аналитической практики и еще нескольких случаях, известных мне по психоаналитическим конференциям. У большинства этих пациенток вообще отсутствовали ярко выраженные симптомы, у двух наблюдалась тенденция к совершенно нетипичной депрессии, а временами – к ипохондрической тревоге; с двумя изредка случались приступы, диагностированные как эпилептические. Но в каждом случае симптомы – если только они вообще имели место – заслонялись определенными проблемами, связанными каждый раз с отношением пациентки к мужчинам и к работе. Как это часто случается, пациентки более или менее ясно ощущали, что эти трудности проистекают из их личностных особенностей.

          Однако уловить, какая именно проблема стоит за этими трудностями, было отнюдь непросто. Первое впечатление фиксировало лишь то, что для этих женщин отношения с мужчинами имели огромное значение, но что им так и не удавалось установить удовлетворительные отношения на сколько-нибудь длительный срок. Либо их попытки наладить отношения оканчивались полным провалом, либо имел место ряд не более чем мимолетных связей, разорванных то ли мужчиной, то ли самой пациенткой, – связей, помимо всего прочего, часто свидетельствовавших об определенном недостатке разборчивости. Если же складывались более длительные и более глубокие отношения, они в конце концов разбивались о какую-то свойственную женщине установку или о ее поведение. Во всех упомянутых случаях имели место затруднения в работе и других видах деятельности и более или менее заметное оскудение интересов. До известной степени эти затруднения осознавались и были вполне очевидны, но часто пациентка не отдавала себе в них отчета до тех пор, пока они не извлекались на свет в процессе анализа.

          И только после довольно длительной аналитической работы я поняла, что в наиболее явных случаях центральная проблема состоит не в каком-либо запрете на любовь, а в исключительном сосредоточении на мужчинах. Этими женщинами как будто овладела единственная мысль: «Я должна иметь мужчину», – они словно оказались одержимы идеей, которой придавалось такое значение, что она поглощала собой любую другую мысль, так что в сравнении с ней вся остальная жизнь казалась тусклой, однообразной я никчемной. Способности и интересы, которыми обладали большинство из них, либо вообще неимели дляних значения, либо утратили то значение, которое имели когда-то. Другими словами, конфликты, повлиявшие наих отношение к мужчинам, были налицои их можно было в значительной степени ослабить, но подлинная-то проблема заключалась не в том, что любовной жизни придавалось слишком малое значение, а, напротив, в чрезмерном ее акцентировании.

          В некоторых случаях сдержанность в отношении работы впервые давала о себе знать лишь в процессе анализа и продолжала нарастать, тогда как одновременно с этим отношения с мужчинами улучшались благодаря проведенному анализу тревоги, связанной с сексуальностью. Такая перемена по-разному оценивалась и пациенткой, и ее близкими. С одной стороны, перемена расценивалась как проявление прогресса, как это было в случае с отцом одной пациентки, высказавшим удовлетворение от того, что дочь в результате анализа стала столь женственной, что теперь хочет выйти замуж, утратив всякий интерес к учебе. С другой стороны, в ходе консультаций я постоянно сталкивалась с жалобами на то, что та или иная пациентка благодаря анализу добилась улучшения в отношениях с мужчинами, но зато утратила в работе прежнюю продуктивность и умения, перестала получать от нее удовольствие и теперь целиком охвачена стремлением общаться с мужчинами. Это дало пищу для размышлений. Очевидно, подобная картина могла представлять собой побочный продукт анализа, своего рода неудачу лечения. Но ведь такой исход наблюдался лишь в случае с некоторыми, а не со всеми женщинами. Какие предрасполагающие факторы обусловливали тот или иной исход? Не было ли вообще в проблеме этих женщин чего-то такого, что я упустила из виду?

          Наконец, для всех этих пациенток была характерна еще одна черта, более или менее бросающаяся в глаза, – страх не оказаться нормальной. Подобная тревога проявлялась в сфере эротизма, в отношении к работе или – в более абстрактной и расплывчатой форме – как общее ощущение своего отличия от других и собственной неполноценности, которое они часто относили на счет врожденной, а потому и неизменной предрасположенности.

          Проблема стала проясняться лишь постепенно, чему есть две причины. С одной стороны, обрисованная выше картина в значительной мере воплощает собой наше традиционное представление о женщине в подлинном смысле слова, у которой нет иной цели в жизни, кроме как окружать мужчину атмосферой преданности. Вторая трудность кроется в самом аналитике, который, будучи убежден в важности любовной жизни, соответственно склонен считать своей первейшей задачей устранение нарушений именно в этой области. Поэтому он будет с радостью следовать за пациентками, добровольно подчеркивающими важность этой сферы, и заниматься теми проблемами, которые они ему преподносят. Если бы пациентка заявила ему, что величайшая мечта ее жизни – путешествие на острова южных морей и что она надеется на помощь аналитика в разрешении внутренних конфликтов, стоящих на пути исполнения этого желания, аналитик, естественно, задал бы вопрос: «Скажите, почему, собственно, это путешествие так важно для вас?» Сравнение, конечно, несколько натянутое, ибо сексуальность действительно намного важнее поездки к южным морям, но оно позволяет показать, что наше умение осознать важность гетеросексуального опыта, совершенно правильное само по себе, иной раз способно заслонить от нас невротическую переоценку этой сферы, ее чрезмерное выпячивание.

          При рассмотрении под этим углом зрения становится ясным, что эти пациентки воплощают в себе двойное противоречие. Их чувство к мужчине в действительности так много вбирает в себя – здесь я бы предпочла выразиться описательно: ему дается такая воля, – что их оценка гетеросексуальных отношений как единственно ценной вещи в жизни, несомненно, является навязчивой переоценкой. С другой стороны, их, способности, дарования, интересы, их честолюбие я, соответственно, возможности достичь чего-нибудь и получить удовлетворение от этого намного больше, чем они предполагают. Таким образом, мы имеем дело со смещением акцента с достижений или борьбы за достижения на секс; насколько можно говорить об объективном в области ценностей, настолько, конечно, то, что мы имеем здесь, есть объективное искажение ценностей, ибо, хотя, согласно последним аналитическим исследованиям, секс – чрезвычайно важный, пожалуй, даже наиболее важный источник удовлетворения, но, конечно же, не единственный и даже не самый надежный.

          В ситуации переноса на женщину-аналитика на всем ее протяжении господствовали две установки: на соперничество и на активное включение в отношения с мужчинами (СНОСКА: Установка по отношению к мужчине-аналитику может быть такой же. А может случиться и так, что перенос временно или даже Постоянно являет собой картину, описанную Фрейдом как «логику лапши и супа». В первом случае аналитик олицетворяет преимущественно мать или сестру (но отнюдь не всегда, поэтому в каждой ситуации надо разбираться, исходя из ней самой). Во втором случае постоянное стремление завоевывать мужчину, характерное для этой группы пациенток, относится и к самому аналитику.) Каждое улучшение, каждое продвижение вперед казалось им не их собственным прогрессом, а исключительно успехом анализа. Одна пациентка, подвергнутая дидактическому анализу, проецировала на меня мысль о том, что на самом-то деле я не собираюсь вылечить ее или что я советую ей обосноваться в другом городе потому, что боюсь конкуренции с ее стороны. Другая пациентка в ответ на каждую правильную интерпретацию подчеркивала, что ее способность к работе так и не улучшилась. Еще одна пациентка взяла за правило замечать – стоило у меня возникнуть чувству, будто налицо некоторый прогресс, – что она сожалеет о том, что отнимает у меня столько времени. Отчаянные жалобы на упадок духа просто прикрывали их настойчивое желание обескуражить аналитика. Эти пациентки подчеркивали, что несомненное улучшение в действительности следует отнести на счет факторов, внешних по отношению к психоанализу, тогда как в любом изменении к худшему повинен аналитик. Часто они испытывали затруднения в ходе изложения свободных ассоциаций, потому что последнее означало для них уступку с их стороны и триумф аналитика, а значит, они помогли бы аналитику добиться успеха. Одним словом, они хотели сказать, что аналитик бессилен что-либо сделать. Одна пациентка шутливо выразила это в следующей фантазии: будто бы она поселилась в доме напротив моего, а на моем доме повесила броский плакат, указывающий на место ее проживания и снабженный надписью: «Вон там живет единственная хорошая женщина-психоаналитик».

          Другая установка в процессе переноса состоит в том, что, как и в жизни, отношение к мужчинам выдвигается на первый план и весьма часто преподносится в форме отыгрывания. В нем нередко фигурируют один мужчина за другим, роль которых колеблется от простого ухаживания до половой близости, а рассказы о том, что он сделал или чего не сделал, любит ли он их или не оправдывает надежд и чем они ему ответили, иной раз отнимают большую часть сеанса и с неутомимостью растягиваются до мельчайших подробностей. То, что это отыгрывание, причем отыгрывание с целью усилить сопротивление, не всегда выяснялась сразу. Временами пациентка маскировала его, стремясь показать, что удовлетворительные отношения с мужчиной, имеющие, пожалуй, жизненно важное значение для нее, развиваются своим чередом, – стремление, согласующееся со сходно направленным желанием со стороны аналитика. Мысленно возвращаясь в прошлое, могу сказать, однако, что более точные знания о своеобразии проблем этих пациенток и специфике их реакции переноса позволяют, как правило, видетьих игру насквозь и тем самым существенно ограничитьих притворство.

          В подобных проявлениях активности на первый план выходят три рода тенденций. Их можно описать следующим образом.

          1. «Я боюсь попасть в зависимость от тебя как женщины, как образа матери. Поэтому мне надо всячески избегать привязываться к тебе чувством любви. Ибо любовь есть зависимость. А раз так, избегая этого, я должна постараться найти своим чувствам другое приложение – мужчину». Так, одной пациентке, определенно принадлежавшей к обсуждаемому типу, в период психоаналитического лечения приснилось, будто она пытается прийти на сеанс, но вместо этого убегает с мужчиной, которого увидела в комнате ожидания. Подобная настороженность часто рационализируется мыслью о том, что раз аналитик не ответит взаимностью на ее любовь, то бесполезно давать волю своим чувствам.

          2. «Лучше уж я поставлю тебя в зависимость от меня (от любви ко мне). Поэтому я ухаживаю за тобой и стараюсь возбудить в тебе ревность тем вниманием, которое я оказываю мужчинам». Здесь выражена глубоко укоренившаяся, по большей части не совсем осознанная уверенность в том, что ревность – превосходное средство вызвать любовь.

          3. «Ты завидуешь тому, что я поддерживаю отношения с мужчинами; фактически всевозможными способами ты пытаешься помешать мне иметьих и даже не хочешь, чтобы я привлекательно выглядела. Но я во что бы то ни стало докажу тебе, что как раз все это я могу». Готовность аналитика помочь в принципе допускается только на интеллектуальном уровне, а иной раз нет даже и этого; когда же в конце Концов лед недоверия бывает сломан, бросается в глаза искреннее удивление по поводу того, что кто-то действительно хочет помочь человеку добиться счастья в этой сфере. С другой стороны, даже при наличии доверия на интеллектуальном уровне истинная недоверчивость и подлинная тревога Пациентки, как и ее гнев на аналитика, вырывались наружу всякий раз, когда попытка привязать к себе аналитика терпела неудачу. Иногда этот гнев имеет чуть ли не параноидный характер, и суть его сводится к тому, что именно аналитик несет ответственность за то или иное событие и что он даже активно ему способствовал.

          Понимание подобных особенностей вводит нас в искушение допустить, что ключ к такому поведению с мужчинами лежит в сильной и в то же время внушающей женщине ужас гомосексуальности, которая и служит причиной патологического бегства к мужчине. Под гомосексуальностью подразумевается здесь «истинно мужское поведение», для которого попытка поставить как мужчин, так и женщин в зависимость от себя – это всего лишь способ его осознанного выражения. Тем самым стала бы понятной характерная беспринципность, неразборчивость во взаимоотношениях обследуемых пациенток с мужчинами. Двойственное отношение к женщинам, неизменно характерное для гомосексуальности, объясняла бы необходимость отхода от нее и бегства к мужчинам, как, впрочем, и недоверие, тревогу и гнев, проявляемые по отношению к женщине-аналитику, коль скоро последняя играет роль матери.

          Сначала клинические данные совершенно не противоречили такой интерпретации. В сновидениях мы встречаем отчетливо выраженное желание быть мужчиной, а в жизни мужские образцы поведения представлены в разнообразно замаскированных формах. Весьма характерен тот факт, что в определенных случаях такие желания энергично отрицаются, поскольку женщинам представляется, что быть мужчиной и быть гомосексуальным – одно и то же. Рудименты гомосексуально окрашенных отношений почти всегда присутствуют в какой-нибудь период жизни. То, что подобные взаимоотношения не развиваются дальше рудиментарной стадии, вполне согласуется с ранее предложенной интерпретацией, как, впрочем, и тот факт, что в большинстве случаев дружеские отношения между женщинами играют поразительно малую роль. Все эти феномены можно было бы успешно рассматривать в качестве мер защиты от явной гомосексуальности.

          Однако не может не поразить открытие того обстоятельства, что во всех этих случаях интерпретация, основанная на допущении бессознательных гомосексуальных наклонностей и бегства от них, остается совершенно неэффективной в терапевтическом отношении. Значит, должна быть какая-то другая, более правильная интерпретация. Ответ предлагает пример из ситуации переноса (СНОСКА: Меня не раз поражало то, что стоило мне продемонстрировать Моим пациенткам желание быть мужчиной, полностью свободное с каких бы то ни было объектных отношений, как они реагировали с неизменной быстротой и наивностью, как будто я «упрекала» их в гомосексуализме.).

          Одна пациентка в начале лечения неоднократно присылала мне цветы, сначала анонимно, а потом открыто. Мое первоначальное толкование, что она ведет себя как мужчина, ухаживающий за женщиной, не изменило ее поведения, хотя она и приняла его со смехом. Мое второе толкование, согласно которому подарки предназначались в качестве компенсации за обильные проявления агрессивности, также не возымело действия. Вместе с тем картина изменилась как по мановению волшебной палочки, когда у пациентки возникли ассоциации, недвусмысленно демонстрирующие ее уверенность, что с помощью подарков можно поставить человека в зависимость. Последующая фантазия выявила стоящее за этим желанием более глубокое деструктивное содержание. По ее словам, она хотела бы быть моей служанкой и все делать для меня наилучшим образом. Так я стала бы зависеть от нее, полностью доверять ей, и тогда однажды она подложила бы мне яду в кофе. Она подвела итог своей фантазии, абсолютно типичной для этой группы людей следующей фразой: «Любовь – это способ убийства». Приведенный пример особенно наглядно раскрывает характерную для всей группы установку. Поскольку сексуальные импульсы по отношению к женщинам воспринимаются осознанно, они зачастую действительно переживаются как настоящие преступления. Коль скоро аналитик воплощает собой образ матери или сестры, инстинктивная установка при переносе оказывается недвусмысленно деструктивной, так что цель ее состоит в господстве и разрушении; другими словами, последняя деструктивна, но не сексуальна. Поэтому термин «гомосексуальный» вводит в заблуждение, ибо под гомосексуальностью обычно подразумевается установка, в которой сексуальные цели хотя и смешаны с деструктивными элементами, все-таки направлены на партнера того же пола. В данном случае, однако, деструктивные импульсы слишком непрочно соединены с либидинозными. Привнесенные сюда сексуальные элементы постигает та же участь, что и в пубертате: удовлетворительные отношения с мужчиной невозможны по причинам внутреннего характера, поэтому остается некоторое количество несвязанного либидо, которое можно направить на женщин. Как я покажу дальше, в силу ряда причин все прочие выходы для либидо, такие, как работа или аутоэротизм оказываются неподходящими. В качестве позитивного момента во влечении к другим женщинам вдобавок наблюдается еще и обращение – правда, во всех этих случаях безуспешное – к поискам мужского начала в себе, а также попытка обезвредить деструктивные импульсы с помощью либидинозных связей, впрочем, столь же безуспешная. Такая комбинация факторов отчасти объясняет тревогу по поводу гомосексуальности: почему получается так, что в подобных случаях сексуальные, нежные или хотя бы дружеские чувства не направлены в сколько-нибудь значительной степени на женщин.

          Однако даже беглый взгляд на женщин, развитие которых шло в указанном направлении, немедленно вскрывает неадекватность подобного объяснения. Ибо, хотя склонность к враждебному отношению к женщинам откровенно и в изобилии представлены в этих группах (что прослеживается как в процессе переноса, так и в самой их жизни), те же самые склонности в не меньшей степени можно обнаружить и у женщин с бессознательной гомосексуальностью (гомосексуальностью в смысле только что данного определения). Поэтому связанная с такими склонностями тревога не может быть решающим фактором. Мне скорее представляется, что у женщин, развитие которых пошло в гомосексуальном направлении, решающим фактором выступает очень ранний и далеко зашедший отказ от мужчин – не важно, по каким причинам; так что эротическое соперничество с другими женщинами у них в той или иной степени отходит на задний план, в результате чего наблюдается не только соединение сексуального и деструктивного импульсов, но и с не меньшей частотой и любовь, сверхкомпенсирующая эти деструктивные тенденции, что, впрочем, случается и среди представительниц обсуждаемой группы.

          В том типе женщин, который мы имеем в виду, подобная сверхкомпенсация либо вовсе не имеет места, либо не слишком значима; в то же время мы находим не только то, что соперничество с женщинами упорно продолжается, но и то, что оно в действительности резко обостряется, поскольку они не отказались от цели борьбы (окрашенной, как в последнем случае, огромной ненавистью), то есть от завоевания мужчины. Таким образом, налицо тревога, связанная с ненавистью и страхом возмездия, но отсутствует побудительная сила, чтобы прекратить ее; более того, скорее наблюдается заинтересованность том, чтобы ее сохранить. Колоссальная ненависть к женщинам, порожденная соперничеством, разыгрывается в ситуации переноса в иных сферах, нежели эротика, но совершенно ясно представлена и в эротической сфере в форме проекции. Ибо если основное чувство заключается в том, что женщина-аналитик стоит на пути отношений пациентки с мужчинами, вне всяких сомнений она наводит на мысль исключительно о запрещающей матери, в особенности о ревнующей матери или сестре, которые не потерпят, чтобы пациентка совершенствовалась или имела успех как женщина.

          Только на этой основе можно понять, зачем пациентка в знак противодействия сталкивает мужчину с женщиной-аналитиком. Намерение состоит в том, чтобы во что бы то ни стало продемонстрировать ревнивой матери или сестре, что пациентка способна иметь или заполучить мужчину. Но это возможно только ценой нечистой совести или тревоги. Отсюда и проистекают явные или скрытые реакции гнева на любую фрустрацию. Борьба разыгрывается подспудно и выглядит примерно так: когда аналитик настаивает на необходимости анализа, вместо того чтобы предоставить пациентке возможность реализовать свои отношения с муж-чиной, это бессознательно истолковывается как запрет, как противодействие со стороны аналитика. Если аналитик при случае указывает на то, что без анализа попытки установить взаимоотношения с мужчиной ни к чему хорошему не приведут, для пациентки это эмоционально означает повторную попытку матери или сестры ударить по женскому самолюбию, как если бы аналитик сказала пациентке: «Ты слишком мала, или слишком незначительна, или недостаточно привлекательна; ты не сможешь привлечь или удержать мужчину». Вполне понятно, что реакция пациентки – продемонстрировать свои возможности. Если пациентки помоложе, их ревность прямо выражается в подчеркивании собственной молодости и более зрелого возраста аналитика примерно в такой форме, что, мол, аналитик слишком стара, чтобы понять, что для девушки вполне естественно нуждаться в мужчине больше, чем во всем прочем, и что это должно быть для нее гораздо важнее, чем психоанализ. Нередко заново разыгрывается семейная, то есть эдипова ситуация, причем в почти неизменном виде, как, например, когда пациентка чувствует, что ее отношения к мужчине – предательство по отношению к аналитику.

          При переносе, как всегда, наблюдается особенно явный и не подвергшийся цензуре вариант того, что имеет место в остальной жизни пациентки. Пациентка почти всегда стремится завоевать мужчину, привлекательного для других женщин или связанного с ними какими-то узами, часто совершенно безотносительно к его прочим качествам. Но когда налицо серьезная тревога, именно на такого человека налагается абсолютное табу. Дело может зайти настолько далеко, как в одном случае, что все мужчины окажутся под запретом, ибо в конечном счете любого мужчину придется отнимать у какой-нибудь женщины. Другая пациентка, первоначально соперничавшая со старшей сестрой, после первой половой близости видела тревожный сон, в котором ей снилось, будто сестра с угрозами гоняется за ней по комнате. Формы, которые способны принимать патологически преувеличенное соперничество, настолько хорошо известны, что нет нужды вдаваться здесь в дальнейшие подробности. То, что значительная доля эротического сдерживания и фрустрации порождается тревогой, связанной с соперничеством деструктивного типа, – факт столь же хорошо известный.

          Но главный вопрос таков: что именно придает установке на соперничество столь колоссальное усиление и столь ярко выраженный деструктивный характер?

          В предыдущих историях женщин есть одно обстоятельство, поражающее своим постоянством и тем, сколь заметное воздействие оно оказывает. Все эти женщины в детстве довольствовались вторым местом в соревновании с мужчиной (отцом или братом). С заметной частотой – в семи случаях из тринадцати – кроме того была еще и старшая сестра, имевшая возможность разнообразными средствами завладеть местом под солнцем, то есть пользоваться расположением отца или брата – в одном случае старшего, в другом – младшего. За исключением одного случая, когда намного более старшая сестра совершенно явно была любимица отца и, очевидно, ей не приходилось предпринимать никаких особых усилий, чтобы помешать младшей обратить на себя его внимание, анализ выявлял ужасное негодование против этих сестер. Гнев концентрировался вокруг двух пунктов. Он может обратиться на женское кокетство, с помощью которого сестра преуспела в завоевании отца, брата или – позже – других мужчин. В этих случаях гнев настолько велик, что – как выражение протеста – он еще долгое время мешает самой пациентке развиваться в этом направлении в том смысле, что она полностью отрекается от женских уловок; так, она старается не носить броской одежды, воздерживается от танцев и вообще от участия во всем, что связано с областью эротики. Вторая разновидность гнева касается враждебного отношения сестры к пациентке, и истинная его величина угадывается лишь постепенно. Если свести его к Простой формуле, можно выразиться так: старшие сестры запугали младших, частично путем прямых угроз, то есть указывая на то, что они могут воздействовать на них благодаря большей физической силе и большему умственному развитию, Частично тем, что высмеивают все усилия младших сестер быть эротически привлекательными, частично – что наверняка имело место в трех случаях, а возможно, и в четырех – тем, что ставят младших сестер в зависимость от себя с помощью сексуальных уловок. Последний способ, как нетрудно догадаться, оставляет особенно глубокую печать гнева, поскольку он делает младших детей беззащитными – частью из-за приобретенной сексуальной зависимости, частью из-за чувства вины. Именно в таких случаях можно было также найти наиболее явную склонность к гомосексуальности в полном смысле этого слова. В одном из подобных случаев мать была чрезвычайно привлекательной женщиной, окруженной толпой знакомых мужчин, и держала отца в абсолютной зависимости от себя. В другом случае предпочтение отдавалось не только сестре: у отца была любовная связь с жившей в доме родственницей, а по всей вероятности, и с другими женщинами. Еще в одном случае все еще молодая и необычайно красивая мать была абсолютным центром внимания со стороны как отца, так и сыновей, и самых разных мужчин, часто бывавших в доме. В этом последнем случае положение, помимо всего прочего, усугублялось еще и тем, что девочка с пяти до девяти лет имела интимную сексуальную связь с братом несколькими годами старше ее, хотя тот был любимцем матери и по-прежнему испытывал большую привязанность к ней, чем к сестре. Более того, в подростковом возрасте именно из-за матери он вдруг прервал взаимоотношения с сестрой, по крайней мере в том, что касалосьих сексуальной стороны. Еще в одном случае отец приставал к пациентке с тех пор, как той исполнилось четыре года, с сексуальными домогательствами, которые по мере приближения половой зрелости становились все откровеннее по своему характеру. В то же время он не только оставался чрезвычайно зависимым от матери, получавшей знаки внимания со всех сторон, но, сверх того, был отнюдь неравнодушен к чарам других женщин, так что у девочки сложилось впечатление, что она просто игрушка в руках отца, которую тот отбрасывает при каждом удобном случае или когда на сцене появляются взрослые женщины.

          Таким образом, все эти девочки на протяжении всего детства приобретали опыт острого соперничества за внимание мужчины, либо безнадежного с самого начала, либо вылившегося в конце концов в их поражение. Поражение в попытке поддержать отношения с отцом – это, конечно, типичная судьба девочки в семье. Но в перечисленных случаях оно вызывает особые и типичные последствия благодаря тому, что соперничество усиливается либо из-за абсолютного эротического господства в данной ситуации матери или сестры, либо из-за того, что отец или брат пробуждают у девочки специфические иллюзии. Здесь действует дополнительный фактор, к значению которого я вернусь в другой связи. В большинстве подобных случаев сексуальное развитие получило более резкий, сильный толчок, чем обычно, по причине чересчур рано пережитого сексуального возбуждения, вызванного другими людьми или обстоятельствами. Преждевременный опыт генитального возбуждения не только приводит к тому, что генитальная сфера выдвигается на гораздо более заметное место; он также закладывает основания того, чтобы раньше и полнее инстинктивно оценивалась важность борьбы за обладание мужчиной, причем все это в гораздо большей степени, чем физическое удовольствие, проистекающее из других источников (оральный, анальный или мышечный эротизм).

          В том, что подобная борьба в результате привносит постоянно действующую деструктивную установку на соперничество с женщинами, проявляется та же самая психология, что и в ситуации любого соревнования: побежденный долго сердится на победителя, страдает от нанесенного его самолюбию удара, а значит, оказывается, с психологической точки зрения, в менее благоприятном положении в последующих соревновательных ситуациях и в конце концов чувствует, осознанно или бессознательно, что его единственный шанс на успех заключается в смерти противника. Точно такие же последствия можно усмотреть и в обсуждаемых случаях: это и чувство подавленности, и постоянное ощущение незащищенности в том, что касается женского самолюбия, и гнев на более удачливых соперниц. Такое положение имеет место во всех случаях, а в результате – либо стремление частично или полностью избежать соперничества с женщинами или внутренний запрет на него, либо, наоборот, навязчивые попытки соперничества в невообразимых размерах, и чем большее поражение терпит чувство, тем решительнее будет жертва в вопросе о смерти соперницы, как бы говоря: я смогу быть свободной, только когда ты мертва.

          Ненависть к победившей сопернице может разрешаться одним из двух способов. Если она остается в значительное мере предсознательной, то вина за эротическую неудачу возлагается на других женщин. Если она вытеснена глубже причину неудачи пациентка ищет в собственной личности; возникающее при этом мучительное недовольство собой соединяется с чувством вины, проистекающим из вытесненной ненависти. При переносе часто можно отчетливо наблюдав не только то, как одна установка заменяет другую, но и как вытеснение одной автоматически усиливает другую. Если вытесняется гнев на сестру или мать, у пациентки возрастает чувство вины; если пациентка меньше упрекает себя, то гнев на других людей бьет ключом. Кто-то должен отвечать за неудачу: если не я, то кто-то другой; если не другие, тогда д. Из этих двух установок гораздо сильнее вытесняется та, которая связана с признанием собственной вины.

          Гложущее душу сомнение, не сама ли она виновата в том, что у нее нет удовлетворяющих ее отношений с мужчинами, как правило, в процессе анализа не сразу проявляется именно в такой форме, а скорее выражается в общей убежденности, что дела идут не так, как следовало бы; пациентки чувствуют и всегда чувствовали тревогу за то, все ли у них «в норме». Иногда тревога рационализируется в виде опасения, что у них нездоровое телосложение или с организмом не все в порядке. Временами своеобразной защитой от подобных сомнений становится чрезмерное выпячивание своей нормальности. Если ее подчеркивают в защитных целях, то психоаналитическая терапия часто воспринимается как нечто постыдное, поскольку является свидетельством того, что все идет не так, как должно бы; соответственно пациентки стараются держать в тайне, что ходят к аналитику. Психическая установка одной и той же пациентки может шарахаться из одной крайности в другую: от безнадежности от того, что даже психоанализ не в состояний изменить столь серьезное неблагополучие, до противоположной уверенности в том, что все в порядке и поэтому они не нуждаются в психоанализе.

          Чаще всего такого рода сомнения предстают в сознании пациентки в виде убеждения в том, что она уродлива и поэтому не может быть привлекательной для мужчин. Подобное убеждение совершенно не зависит от реального положения вещей; его можно обнаружить, например, даже у девушек необычайно хорошеньких. Это чувство связано с некоторыми действительными или воображаемыми дефектами: невьющиеся волосы, слишком большие руки или ноги, слишком полная фигура, слишком большой или слишком маленький рост, не тот возраст или дурной цвет лица. Подобная самокритичность неизменно сопровождается глубоким чувством стыда. Одна пациентка, например, некоторое время волновалась по поводу своих ног; она спешила в музеи, чтобы сравнить свои ноги с ногами статуй, чувствуя, что ей пришлось бы покончить с собой, если бы довелось обнаружить, что у нее уродливые ноги. Другая пациентка не могла понять в свете собственных переживаний, почему ее муж не умирает со стыда из-за своих скрюченных пальцев на ногах. Еще одна неделями постилась из-за того, что ее брат посчитал ее руки слишком толстыми. В некоторых случаях объектом переживания становилось платье; мысль заключалась в том, что нельзя быть привлекательной без красивой одежды.

          В попытках совладать с мучительными мыслями одежда играет очень важную роль, впрочем, не всегда успешно, поскольку сомнения вторгаются и в эту сферу и превращает ее в источник постоянного огорчения. Все становится терпимым: если предметы одежды не совсем подходят друг к другу, если платье полнит, если оно кажется слишком длинным или слишком коротким, слишком свободным ли слишком элегантным, чересчур броским, слишком молодящим или недостаточно современным. Соглашаясь с тем что одежда имеет большое значение для женщин, в данном случае я говорю только о том, что здесь вступают в силу совершенно неуместные аффекты – стыд, неуверенность, даже гнев. У одной пациентки, например, была привычка рвать платье, если ей казалось, что оно полнит ее; гнев других направлялся на портного.

          Другая попытка защититься выражается в желании быть мужчиной. «Как женщина я ничто, – сказала одна из таких пациенток, – было бы куда лучше, если бы я была мужчиной», – и сопроводила это замечание сугубо мужским жестом. Третье и наиболее важное средство защиты состоит в том, что пациентка все-таки доказывает, что она способна привлечь мужчину. И вновь здесь мы сталкиваемся с тем же набором эмоций. Остаться без мужчины, никогда не связываться ни с кем из них, остаться девственницей, не выйти замуж – все это вещи постыдные, побуждающие людей смотреть на тебя свысока. Иметь мужчину – будь то поклонник, друг, любовник или муж – вот доказательство того, что у тебя все в «норме». Отсюда безумная погоня за мужчиной. По сути, последний должен отвечать единственному требованию – быть мужчиной. Если у него есть другие качества, усиливающие нарциссическое удовлетворение женщины, – тем лучше. Однако можно продемонстрировать поразительную неразборчивость с ее стороны, явно контрастирующую с уровнем ее запросов в других отношениях.

          Но и эта попытка, как и та, что связана с одеждой, тоже остается безуспешной, во всяком случае безуспешной в том, что касается возможности что-либо доказать. Ибо даже когда таким женщинам удается добиться того, чтобы мужчины один за другим влюблялись в них, они умудряются изыскивать доводы, обесценивающие их успех, – доводы вроде следующих: «рядом с этим мужчиной просто не было другой женщины, в которую можно было бы влюбиться», или «не так уж он значителен», или «что бы там ни было, я вынудила его к этому», или «он любит меня потому, что я умна, или потому, что я могу ему в чем-то пригодиться».

          В первую очередь анализ вскрывает тревогу по поводу половых органов, причем ее содержанием является вопрос, не навредила ли себе женщина мастурбацией, не поранила ли себя таким образом. Часто подобные страхи находят выражение в мысли о том, что девственная плева разорвана и что вследствие мастурбации женщина не способна иметь детей (СНОСКА: Создается впечатление, что эта тревога глубочайшим образом связана с мастурбацией, но давать количественные оценки такого рода без точных данных в их поддержку весьма рискованно. Так ли иначе, желание иметь детей у всех этих женщин и в большинстве случаев с самого начала подверглось сильнейшему вытеснению.). Под давлением тревоги мастурбация, как правило, полностью пресекается, а всякое воспоминание о ней вытесняется; во всяком случае заявления о том, будто бы мастурбации никогда не было, вполне типичны. В тех не слишком частых случаях, когда мастурбации предаются в более поздний период жизни, вслед за ней приходит тяжелое чувство вины.

          Основу столь крайней формы защиты от мастурбации можно найти в сопровождающих ее откровенно садистских фантазиях о том, как какой-то женщине всевозможными способами причиняют вред: то ее сажают в тюрьму, то унижают, то мучают, то – и это особенно часто – калечат ее гениталии. Последняя из названных фантазий подвергается наиболее сильному вытеснению, но, по всей видимости, она является существенным элементом в психодинамическом отношении. Насколько мне позволяет судить опыт, такая фантазия никогда не выражается прямо, даже когда фантазии, сопровождающие мастурбацию, пропитаны жестокостями иного рода. Однако ее можно реконструировать по следующим данным: в случае с пациенткой, рвавшей одежду, если ей казалось, что та ее полнит, было ясно, во-первых, что такое поведение равноценно мастурбации; во-вторых, что впоследствии она чувствует себя так, как если бы совершила убийство, следы которого ей приходится заметать; дальше, что полнота означает для нее беременность и напоминает ей беременность матери (когда ей самой было пять лет); затем порождает мысль о том, что при беременности у женщины-аналитика наверняка что-то разорвалось внутри. И наконец, пока она рвет платье, у нее невольно возникает чувство, как будто она раздирает половые органы матери.

          Другая пациентка, полностью преодолевшая привычку мастурбировать, испытывая боль во время менструации, чувствовала себя так, как будто ей вырывали внутренности. Она испытывала сексуальное возбуждение, когда слышала об аборте; она припомнила, что, будучи ребенком, думала, будто мужчина вытаскивает что-то из жены с помощью вязальной спицы. Ее возбуждали газетные заметки о насилии и убийствах. Самые разные сновидения содержали в себе фантазии на тему о том, как некая женщина ранит или оперирует половые органы девушки, так что они истекают кровью. Однажды такой случай произошел с девушкой в исправительном заведении по вине одной из учительниц; то же самое пациентка хотела бы проделать с аналитиком или со своей ненавистной матерью, поменявшись с ними местами.

          Вывод о наличии деструктивных импульсов у других пациенток можно сделать по сходно проявляющемуся страху репрессалий, то есть по преувеличенной тревоге по поводу того, как бы каждая женская сексуальная функция не оказалась болезненной и кровавой, особенно дефлорация и роды.

          Короче говоря, со всей очевидностью обнаруживается, что в бессознательном все еще действуют те самые деструктивные импульсы, которые в раннем детстве направлялись против матери или сестры, причем действуют в неизменной форме и с не меньшей силой. Мелани Кляйн придавала особое значение этим импульсам. Приняв их во внимание, нетрудно поверить, что именно усиленное, распаленное чувство соперничества не позволило пациенткам успокоиться. Изначальные порывы, направленные против матери, имеют следующий смысл: у тебя не должно быть половых сношений с моим отцом; ты не должна иметь детей от него; если же ты это сделаешь, тебе будет нанесено такое повреждение, что ты больше не сможешь этого делать и станешь ни для кого не опасной; или – что подробно раскрывается дальше – ты будешь казаться всем мужчинам отвратительной и отталкивающей. Но в соответствии с неумолимым законом талиона, господствующим в бессознательном, это приводит в результате к точно таким же страхам. Так, если я желаю тебе вреда и мысленно наношу его тебе в своих фантазиях при мастурбации, мне надо опасаться, как бы то же самое не приключилось со мной; к тому же мне приходится бояться еще и того, что то же самое произойдет со мной, окажись я в положении моей матери, когда я надумала причинить ей боль и вред. И в самом деле, в подобных случаях дисменорея развивается именно тогда, когда пациентки начинают проигрывать идею сексуальных отношений. Более того, иногда развивающаяся в это время дисменорея совершенно осознанно и явно рассматривается как наказание за сексуальные желания, о которых идет речь. В других случаях страхи пациенток имеют менее специфический характер, проявляясь в основном в том, что они содействуют намерению наложить запрет на половые сношения.

          Эти страхи возмездия относятся отчасти к будущему, как уже было указано, но отчасти и к прошлому, как в следующем примере. «Поскольку я пережила деструктивные импульсы при мастурбации, со мной произошло то же самое; я пострадала из-за того же, из-за чего и она, или – в качестве дальнейшей переработки – я столь же отвратительна, как и она». Эта связь была полностью осознана и высказана одной моей пациенткой, у которой действительно имевшие место сексуальные домогательства со стороны отца породили необычайно сильное чувство соперничества, так что до анализа она едва осмеливалась смотреться в зеркало, поскольку считала себя уродливой, хотя на самом деле была, несомненно, хорошенькой. Когда ее конфликты с матерью были проработаны и заново пережиты в процессе анализа, в момент высвобождения аффектов ее собственное отражение в зеркале показалось ей образом матери.

          Деструктивные импульсы в отношении мужчин присутствуют в каждом случае. В сновидениях они предстают как побуждения к кастрации, в жизни – в разнообразных уже знакомых нам формах желания нанести вред или в форме защиты от подобных импульсов. Очевидно, однако, чтоимпульсы, направленные против мужчин, почти не связаны с мыслью о ненормальности, их раскрытие в процессе анализа происходит обычно при незначительном сопротивлении и совершенно не меняет общей картины. Вместе с тем тревога исчезает по мере обнаружения и проработки деструктивных влечений, направленных против женщин (матери, сестры, аналитика), и, наоборот, остается неизменной, пока избыток тревоги препятствует обузданию связанного с этими влечениями тяжелого чувства вины. Установленные здесь механизмы защиты, появление которых я связала с сопротивлением анализу, – это защита от чувства вины примерно с таким значением: я никоим образом не навредила себе, просто я так устроена. Одновременно это годится и для того, чтобы жаловаться либо на судьбу за то, что человек создан так, а не иначе; либо на унаследованную предрасположенность, данную раз и навсегда; либо – как в двух случаях – на сестру, что-то сделавшую с гениталиями пациентки; либо на притеснение в детстве, компенсацию за которое пациентка так и не получила. Здесь отчетливо видно, что функция, которую выполняют эти жалобы, и причинаих сохранения заключаются в защите пациентки от чувства вины.

          Первоначально я предполагала, что пациентки носятся с мыслью о ненормальности из-за иллюзии о наличии у них мужского начала, иллюзии, сопутствующей чувству досады на то, что вследствие мастурбации утрачен либо сам пенис, либо шанс на то, что он вырастет. Я считала, что погоня за мужчиной обусловлена отчасти вторичным чрезмерным акцентированием собственной женственности, отчасти желанием заполучить мужчину хотя бы как собственное дополнение, раз уж самой нельзя быть мужчиной. Но исходя из динамики событий, описанной выше, я пришла к убеждению, что мужские фантазии вовсе не представляют собой динамически действующей силы, а просто выражают вторичные тенденции, коренящиеся в соперничестве с описанными выше женщинами, будучи в то же время либо обвинением, так или иначе рационализированным, в адрес то ли несправедливой судьбы, то ли матери за то, что пациентка не родилась мужчиной, либо же выражением потребности создать в сновидениях или фантазиях средства избежать мучительных женских конфликтов.

          Бывают, конечно, случаи, в которых приверженность иллюзии, будто пациентка является мужчиной, все-таки играет динамическую роль, но у этих случаев, по-видимому, совершенно иная структура, поскольку в них была представлена ярко выраженная идентификация с определенным человеком, чаще всего с отцом или братом, на основе которой и происходит развитие в гомосексуальном направлении или складывается нарциссическая установка и ориентация.

          Чрезмерное внимание к взаимоотношениям с мужчинами имеет своим источником – насколько мы успели обсудить до сих пор – не какую-то необычайную силу сексуального импульса, а факторы, лежащие вне сферы взаимоотношений между мужчинами и женщинами, а именно: стремление восстановить ущемленное самолюбие и бросить вызов победившей сопернице. Итак, возникает необходимость исследовать, играет ли жажда сексуального удовлетворения существенную роль в погоне за мужчиной, и если да, то до какой степени. То, что на уровне сознания стремление таково, это безусловно, но верно ли это также и с инстинктивистской точки зрения?

          Весьма существенно не упустить в данной связи того важного обстоятельства, что к такому удовлетворению стремятся не с обычным энтузиазмом, но с явно и бесспорно преувеличенным рвением. Такая установка временами отчетливо проступала на сознательном уровне, тем не менее сначала я была склонна ее недооценивать из-за силы внутренних сексуальных запретов у пациенток, с одной стороны, а с другой – из-за мощного их порыва ко всему мужскому, проистекающего из других источников; впоследствии я стала рассматривать Данную установку во многом как рационализацию, призванную скрывать бессознательные мотивы и представлять желание иметь мужчин как нечто «вполне нормальное и естественное». Теперь уже не вызывает сомнений, что подобный акцент и в самом деле служит этим целям; и здесь мы находим подтверждение старого изречения, что в некотором смысле пациент всегда прав. Но даже если учесть естественное желание полового удовлетворения и с должным вниманием отнестись к Сексуальным элементам, все-таки налицо избыток сексуального желания, требующегося для гетеросексуального полового акта. Такое впечатление основано на том, что если бы для этих женщин это был, по сути, всего лишь протест против женщин, с одной стороны, и самоутверждение («нарциссическая компенсация») – с другой, то было бы нелегко объяснить тот факт, что в действительности, часто того не сознавая и, конечно, противореча своей сознательной установке, они страстно ищут половых контактов с данным партнером. Нередко обнаруживается, что они буквально лелеют мысль о том, что без этого они не в состоянии поддерживать свое здоровье и преуспевать в работе. Эта рационализация связана с наполовину усвоенной психоаналитической точкой зрения, с использованием какой-либо теории о роли гормонов или же просто со свойственными мужской идеологии представлениями о вреде воздержания. Насколько половая близость важна для них, видно по тем усилиям, которые, как бы по-разному они не обусловливались в других отношениях, имеют общий знаменатель: стремление гарантировать себе половой контакт, то есть не оказаться в таком положении, когда возможность контакта неожиданно пресекается. Усилия такого рода реализуются тремя способами, внутренне предельно разными, тем не менее взаимозаменяемыми, поскольку они обязаны своим происхождением лежащей в их основе общей мотивации: это фантазии на тему проституции, стремление выйти замуж и желание быть мужчиной. Фантазии на тему проституции и стремление к замужеству означают в данном случае, что в распоряжении пациентки всегда будет мужчина. Желание быть мужчиной или обида на мужчин проистекают в этой связи из мысли о том, что мужчина может совершать половой акт всегда, когда захочет.

          Я полагаю, что в переоценку сексуальности вносят свой вклад следующие три фактора.

          1. С экономической точки зрения многое в психологической структуре, типичной для этих женщин, вынуждает их ограничиваться областью сексуальности, потому что путь У достижению удовлетворения иного рода чрезвычайно затруднен. Гомосексуальные импульсы отвергаются из-за того, что они сочетаются с деструктивными импульсами, а также из-за установки на соперничество с другими женщинами. Мастурбация не приносит удовлетворения, если только она вообще еще полностью не подавлена, как это бывает в большинстве случаев. Но в значительной мере сдерживаются и все прочие формы аутоэротического удовлетворения в широком смысле слова, причем как в непосредственном проявлении, так и в сублимированном виде, то есть все, что человек делает или чем наслаждается «только для себя», будь то наслаждение едой, заработком, искусством или природой, и все в основном потому, что эти женщины, как все люди, чувствующие себя в явно невыгодном положении, таят в себе необычайно сильное желание иметь все только для себя, не позволять больше никому ни малейшего наслаждения, отнимать все у всех остальных – желание, вытесняемое из-за порождаемой им тревоги и из-за его несовместимости с прочими нормами поведения индивида. Вдобавок к этому во всех областях деятельности имеется ограничение, которое при наличии амбиций приводит к значительной внутренней неудовлетворенности.

          2. Первый фактор мог бы объяснить имеющее место усиление сексуальных потребностей, тогда как следующий фактор мог бы послужить причиной завышения ее оценки – оценки, основанной на изначальном поражении индивида в сфере женского соперничества, выливающемся в глубоко затаенный страх, как бы другие женщины не стали постоянной помехой в гетеросексуальных проявлениях, что, действительно, достаточно ясно проступает в ситуации переноса. На деле это нечто вроде описанного Эрнестом Джонсом «афанизиса» (СНОСКА: Термин введен Э. Джонсом для обозначения невротической тревоги в связи с возможной утратой полового влечения.), впрочем, с той разницей, что здесь нет и речи о тревоге по поводу утраты способности к сексуальному переживанию; скорее есть опасение, что какое-то внешнее воздействие будет постоянно мешать ему. Чтобы отвратить тревогу, делаются попытки достичь упомянули выше безопасности, однако тревога вносит свой вклад в переоценку сексуальности, поскольку любое намерение, становясь предметом обсуждения, всегда привлекает к себе повышенное внимание.

          3. Третий источник, как мне кажется, наименее распространен, ибо мне не удалось обнаружить его присутствия во всех случаях и поэтому я не возьмусь поручиться за то, что он имеет значение в каждом примере. Некоторые из женщин как уже говорилось, сами припоминают, что в раннем детстве пережили сексуальное возбуждение, сходное с оргазмом. В отношении других с определенной долей уверенности можно вывести, что подобное переживание имело место, опираясь на такие возникшие впоследствии проявления, как страх перед оргазмом, хотя сновидения выдавали, что страх сочетается со знанием об оргазме. Возбуждение, пережитое в ранний период жизни, действовало устрашающе как из-за специфических условий, сопутствовавших данному переживанию, так и просто из-за его всепоглощающего характера, специфичного для незрелого субъекта, и поэтому оно вытеснялось. Тем не менее переживание оставило определенный след – намек на удовольствие, намного превосходящее то, что можно получить из любого другого источника, и на нечто необычайно животворное для всего организма. Я склоняюсь к тому, что подобные следы приводят именно этих женщин – в большей степени, чем обычно, – к тому, чтобы считать сексуальное удовлетворение своего рода эликсиром жизни, которым способны снабдитьих мужчины и без которого придется иссохнуть и зачахнуть, тогда как его нехватка делает невозможными достижения в любом другом направлении. Этот пункт, однако, нуждается в дальнейшем подтверждении.

          Несмотря на разнообразные причины стремления добиться расположения мужчин, несмотря на огромные усилия, прилагаемые для достижения поставленной цели, все эти попытки обречены на провал. Причины этой неудачи надо искать отчасти в том, что уже было сказано. Они произрастают на той почве, которая привела пациенток к поражению в соревновании за мужчину, но которая вместе с тем снова заставляет прилагать особые усилия для его завоевания.

          Распаленное чувство соперничества с другими женщинами побуждаетих, конечно, вновь и вновь демонстрировать свое эротическое превосходство, и в то же время их деструктивные импульсы в отношении женщин неизбежно привносят в любое соперничество за мужчину глубокую тревогу. В соответствии с силой тревоги и, пожалуй, еще больше в соответствии с субъективным осознанием своего поражения и вытекающим отсюда снижением самооценки конфликт между нарастающим побуждением включиться в соперничество с другими женщинами и вызваннымим усилением тревоги изливается вовне в стремление избежать подобной конкуренции вообще, либо, наоборот, в попытку приумножить усилия в этом направлении. Выявленная картина может поэтому развернуть перед нами весь диапазон вариантов, начиная с женщин, чрезвычайно сдержанных в любых шагах по установлению взаимоотношений с мужчинами, хотя и жаждущих их вплоть до утраты всех прочих желаний, и кончая женщинами подлинно донжуановского типа. Включение в одну категорию всех этих женщин, невзирая на видимые различия между ними, оправдано не только сходствомих фундаментальных конфликтов, но и сходствомих эмоциональной ориентации, несмотря на огромную разницу ее внешних проявлений, точнее, особо учитываяих установку в сфере эротики. Уже упомянутое обстоятельство, что «успех» у мужчин сам по себе эмоциональной ценности не имеет, вносит заметный вклад в указанное сходство. Более того, ни в одном из случаев так и не удается достигнуть взаимоотношений с мужчиной, удовлетворяющих женщину либо духовно, либо физически.

          Обида на то, что они – женщины, побуждает их доказывать самим себе свою женскую состоятельность, причем побуждает как прямо, так и косвенно – через опасение, что у них не все в норме. Но поскольку поставленная цель оказывается недостижимой в силу того, что по мере ее приближения немедленно происходит самообесценивание достигнутого, такой оборот дела приводит к быстрой замене одного отношения другим. Их заинтересованность в мужчине, способная даже создать иллюзию чрезвычайной влюбленности в него, как правило, сразу пропадает, как только оказывается «покорен», то есть стоит ему стать эмоционально от них зависимым.

          Эта тенденция ставить человека в зависимость с помощью любви, которую я уже описала в качестве характерной особенности переноса, имеет еще один определяющий фактор. Она обусловлена тревогой, подсказывающей, что зависимость – это опасность, которой надо избегать любой ценой, и, следовательно, раз любовь или какая-либо иная эмоциональная привязанность есть то, что в наибольшей степени порождает зависимость, они представляют собой большое зло, которого следует избегать. Другими словами страх перед зависимостью – это глубинное опасение пациенток испытать разочарования и унижения, проистекающие, как они полагают, из их влюбленности; унижения, которые они сами претерпели в детстве и теперь хотели бы чтобы впоследствии их пережили другие. Таким образом, первоначальное переживание, оставившее после себя столь сильное ощущение уязвимости, причинялось преимущественно мужчиной, а поведение, явившееся его следствием, направляется примерно в равной степени и на мужчин, и на женщин. Например, пациентка, желавшая поставить меня в зависимость с помощью подарков, как-то выразила сожаление, что не пошла к аналитику-мужчине, потому что мужчину гораздо легче заставить влюбиться и тогда – игра выиграна.

          Защита себя от эмоциональной зависимости соответствует, таким образом, желанию стать неуязвимой, подобно Зигфриду в германской саге, искупавшемуся для этого в крови дракона.

          В других же случаях механизм защиты проявляется в склонности женщины к деспотизму, а также к бдительности, с тем чтобы удостовериться, что партнер останется более зависимым от нее, чем она от него, и, конечно же, это сопровождается соответствующими вспышками гнева, явно выраженными или подавленными, стоит лишь партнеру проявить хоть какой-нибудь признак независимости.

          Двояко детерминированное непостоянство по отношению к мужчинам служит в дальнейшем удовлетворению затаенной жажды мести, сходным образом развившейся на основе первоначального поражения; желание состоит в том, чтобы одержать верх над мужчиной, бросить его, отвергнуть просто потому, что женщина сама однажды почувствовала себя брошенной и отвергнутой. Из всего сказанного видно, о шансы пациенток на выбор подходящего объекта весьма малы, а практически сводятся на нет; по причинам, отчасти связанным с их отношением к другим женщинам, отчасти – с их собственным самолюбием, эти женщины слепо хватаются за первого попавшегося мужчину. К тому же в двух третях рассмотренных здесь случаев в дальнейшем их шансы еще больше уменьшились из-за фиксации на отце, бывшем тем самым человеком, вокруг которого первоначально концентрировалась борьба в детстве. В таких случаях сначала создавалось впечатление, будто в действительности они искали отца или образ отца, и впоследствии очень быстро бросали мужчин потому, что те не соответствовали этому идеалу и к тому же становились объектами мести, изначально предназначавшейся отцу; другими словами, создавалось впечатление, будто фиксация на отце составляла ядро невротических расстройств у этих женщин. Хотя и в самом деле такая фиксация усиливает проблемы у многих женщин, тем не менее она наверняка не играет какой-то особой роли в генезисе данного типа нарушений, во всяком случае, не составляет динамической сердцевины той специфической проблемы, которой мы здесь занимаемся, ибо почти в трети рассмотренных случаев в этом отношении не было найдено ничего такого, что превосходило бы обычный уровень по интенсивности или по какому-либо особому показателю. Я упоминаю здесь данный вопрос только по техническим причинам. Ибо из опыта известно, что, если проследовать через фиксации на ранних ступенях развития, не проработав предварительно всей затронутой проблематики, легко зайти в тупик.

          Для пациентки существует лишь один выход из такого во всех отношениях неудовлетворительного положения, а именно: через достижения в работе, уважение со стороны других, реализацию честолюбивых устремлений. Все эти женщины без исключения ищут такой выход, развивая при этом огромное честолюбие. Ими движут мощные импульсы, проистекающие из ущемленного женского само-любия и из преувеличенного чувства соперничества. Уважение к себе можно воздвигнуть на базе достижений и успехов, если не в сфере эротики, то в какой-либо другой области устремлений, выбор которой определяется спецификой способностей индивида, и тем самым одержать победу над соперницами.

          Однако женщины заранее обречены на неудачу на этом пути, как и в эротической сфере. Теперь нам предстоит рассмотреть причины неизбежности этой неудачи. Мы можем сделать это кратко, потому что затруднения в области достижений в каком-либо виде деятельности по сути те же самые, какие мы видели в эротической сфере, и все, что нужно рассмотреть здесь, – это форму их проявления. Конечно, именно в соперничестве легче всего заметить параллелизм между поведением в эротической сфере и сфере работы. Те, у кого потребность оттеснить любую другую женщину с арены собственной деятельности разрослась чуть ли не до патологических размеров, осознанно стремятся к признанию и жаждут его в каждом виде соревновательной активности, но непрочность их основы, конечно, очевидна. Она дала о себе знать в трех случаях, являвших собой именно эту модель, суть которой состоит в том, что женщины терпят полный провал в своих попытках упорно следовать указанной цели, несмотря на огромное честолюбие. Их обескураживает даже мягкая критика, как, впрочем, и похвала. Критика задевает их тайное опасение, способны ли они успешно состязаться, а похвала – страх перед любой конкуренцией, какова бы она ни была, но особенно, конечно, где они могут проиграть. Вторым элементом, регулярно повторявшимся в упомянутых случаях, было их донжуанство. Подобно тому как они испытывают постоянную потребность во все новых мужчинах, они неспособны привязаться и к какому-нибудь виду работы. Они любят указывать на то, что, привязавшись к какому-нибудь конкретному роду деятельности, они лишились бы возможности реализовать другие интересы. То, что подобное опасение – рационализация, обнаруживается в том, что в действительности они практически не затрачивают энергии на осуществление каких бы то ни было интересов.

          У тех женщин, которые избегают любой конкуренции в эротической сфере и одержимы идеей о неспособности понравиться, честолюбие как таковое тоже почти полностью подавлено. В присутствии людей, всего лишь создающих видимость того, будто они в состоянии делать что-то лучше пациенток, последние чувствуют себя полностью оттесненными на задний план и ненужными, поэтому они реагируют на подобные ситуации – точно так же, как и в ситуации переноса, – бурными вспышками гнева и готовностью впасть в депрессию.

          Когда же дело доходит до замужества, их собственное подавленное честолюбие часто переносится на мужа, так что со всей энергией собственного честолюбия они требуют успехов от него. Но перенос честолюбия увенчивается успехом лишь частично, поскольку из-за неизменной установки на соперничество они в то же время бессознательно ожидают от него неудачи. Какая установка по отношению к мужу возобладает, зависит от того, насколько сильна собственная потребность женщины в максимальной сексуальной удовлетворенности. Таким образом, и мужа можно с самого начала рассматривать как соперника, в отношении которого они погружаются в бездну чувств, вызванных невозможностью победить и сопровождаемых глубочайшей обидой на него, то есть все обстоит точно так же, как было при объяснении того, почему они избегают эротической конкуренции. Во всех этих случаях имеет место дополнительная трудность первостепенной важности, вытекающая из-за поразительного расхождения между раздутым честолюбием пациенток и их недостаточной уверенностью в себе. Все эти женщины могли бы плодотворно работать – в соответствии с индивидуальными наклонностями – писателями, учеными, художниками, врачами, организаторами. Само собой разумеется, что для любой продуктивной деятельности необходима определенная уверенность в себе, тогда как заметная ее нехватка оказывает парализующее Действие. Это в равной мере верно, конечно, и здесь. Рука об руку с непомерными амбициями с самого начала у них идет недостаток смелости, проистекающий из их неустойчивого душевного состояния. В то же самое время большинство пациенток не осознают вызванного их честолюбием огромного напряжения, с которым они работают.

          Такое расхождение имеет практические последствия. Ибо, сами того не сознавая, эти женщины рассчитывают отличиться с самого начала, например, стать пианисткой, не упражняясь; блестяще рисовать, не имея технического мастерства; достичь успеха в науке, не слишком утруждая себя; правильно диагностировать шумы в сердце и хрипы в легких без обучения. Свою неизбежную неудачу они относят не на счет собственных нереалистических и завышенных ожиданий, а считают следствием недостатка способностей вообще. К тому же у них есть склонность бросать сразу же все, что бы они ни делали; тем самым они лишают себя возможности упорным трудом добыть те знания и умения, которые необходимы для успеха, и таким образом происходит дальнейшее расхождение между чрезмерными амбициями и недостаточной уверенностью в себе.

          Ощущение неспособности достичь хоть чего-нибудь, столь же мучительное в работе, как и в эротической сфере, из которой оно происходит, как правило, удерживается с тем же упорством. Пациентка полна решимости доказать себе и другим, и больше всего психоаналитику, что она ни на что не способна, что она просто глупа или неумеха. Она отметает любые доказательства обратного и принимает каждую похвалу за коварную лесть.

          Что же поддерживает эти тенденции? С одной стороны, убежденность в собственной неспособности что-либо сделать надежно предохраняет от попытки достичь чего-то стоящего и тем самым страхует от опасности проиграть в состязании. Правда, приверженность представлениям о собственной неспособности что-либо сделать оказывает такой защите гораздо меньшую услугу, чем положительное стремление, доминирующее в общей картине, а именно – стремление заполучить мужчину или, скорее, во что бы то ни стало вырвать мужчину у судьбы, причем сделать это, доказывая собственную слабость, зависимость и беспомощность. Эта «схема» всегда полностью бессознательна, но именно поэтому ей тем более упорно следуют; и то, что, казалось бы, лишено смысла, обнаруживает себя как запланированное и целенаправленное стремление к определенной цели, если рассмотреть его с точки зрения бессознательного ожидания.

          На поверхности это проявляется разнообразными способами, такими, как несколько расплывчатые, но устойчивые представления, в соответствии с которыми приходится выбирать между мужчиной и работой, и что работа и независимость служат препятствием на пути к мужчине, а то и пресекают движение в этом направлении. Попытки внушить пациенткам, что подобные представления в действительности безосновательны, оставляют их совершенно равнодушными. То же самое относится к предполагаемому выбору между мужественностью и женственностью, между пенисом и ребенком. Упорство пациенток становится понятным, если рассматривать его как выражение, пусть даже неосознанное, описанной выше схемы. Одна пациентка, у которой идея, касающаяся такой альтернативы, играла заметную роль в ее сильнейшем сопротивлении всякой работе, в ситуации переноса выразила лежащее в его основе желание в следующей фантазии: выплачивая гонорар аналитику, она потратит все свои деньги и постепенно дойдет до нищеты. Анализ, однако, не поможет ей преодолеть ее пассивность в работе. Она будет лишена всех средств к существованию и не сможет зарабатывать на жизнь. Аналитику тогда придется о ней заботиться, в особенности ее первому аналитику – мужчине. Эта же пациентка пыталась уговорить аналитика запретить ей работать, настойчиво подчеркивая не только свою неспособность к работе, но равным образом сопутствующие этому вредные последствия. Когда ее убеждали заняться работой, ссылаясь на ее пригодность и компетентность, она реагировала – совершенно логично – вспышкой гнева, проистекающего из того, что ее тайный план рухнул, хотя его сознательное содержание состояло в том, что аналитик считает, будто она пригодна только для работы и хочет помешать ей развиваться как женщине.

          В других случаях основное их ожидание находит свое выражение в зависти к женщине, которую поддерживает мужчина или содействует ей в работе. Сходные по смыслу фантазии встречаются в изобилии, фантазии о том, как получают от мужчины поддержку или подарки, детей или сексуальное удовлетворение, духовную или моральную поддержку. Соответствующие орально-садистские фантазии дают о себе знать во сне. В двух случаях пациентки вынуждали самого отца поддерживать их, демонстрируя ему свою неспособность делать что-либо самим.

          В целом их установка сохраняется неизменной в динамическом отношении, пока она остается в рамках их тайного ожидания, действующего следующим образом: если я не в силах обрести любовь отца – то есть мужчины – естественным путем, я вырву ее посредством беспомощности. Это как бы магический призыв к состраданию. Поэтому функция подобной мазохистской установки – быть невротически искаженным средством достижения гетеросексуальной цели, которой, как считают пациентки, они не могут достичь никаким иным способом (СНОСКА: Ход мысли здесь в главном тот же, что и у Рейха в его «Мазохистском характере», поскольку ему тоже удалось показать, что мазохистское поведение в конечном счете служит достижению удовольствия.).

          Проще говоря, можно утверждать, что решение проблемы, связанной с ощущением пациенток, что им трудно работать, заключается в том, что они не способны заинтересоваться работой. На самом деле выражение «трудно работать» не отражает сути дела в должной мере, ибо в большинстве случаев выявляется их полная духовная бесплодность. Цели по-прежнему зафиксированы в эротической сфере, существующие в ней конфликты переносятся на область деятельности, и в конце концов незаинтересованность в работе сама превращается в инструмент, с помощью которого стараются вынудить любовь хотя бы окольным путем через проявления сочувствия или нежной заботы.

          Поскольку работа для таких пациенток не только с неизбежностью остается непродуктивной и не приносящей удовлетворения, но и начинает их по-настоящему тяготить, их – вторичным, образом – с удвоенной силой отбрасывает назад в эротическую сферу. Этот вторичный процесс можно запустить в действие с помощью личного сексуального опыта, например, путем замужества, как, впрочем, и с помощью других подобных событий в окружающем мире. Это может служить объяснением того, что, как уже упомянуто, анализ тоже способен стать возбуждающим фактором, а именно, когда аналитик, неверно оценив действительное положение вещей, с самого начала делает упор на сексуальную сферу.

          С возрастом трудности, естественно, становятся еще заметнее. Девушка легко утешается после эротических неудач и уповает на лучшую «долю». Экономическая независимость, по крайней мере в среднем классе общества, не является такой уж настоятельной проблемой. А сужение круга интересов не так уж сильно дает о себе знать. С возрастом, где-то ближе к тридцати, продолжающиеся неудачи в любви начинают восприниматься как фатальная неизбежность, тогда как возможности удовлетворительных взаимоотношений мало-помалу становятся все более призрачными, главным образом, по внутренним причинам: это и растущая неуверенность в себе, и замедление общего развития, а отсюда и неспособность достичь обаяния, свойственного зрелым годам. К тому же чем дальше, тем больше начинает тяготить экономическая зависимость. И, наконец, пустота в сфере деятельности и достижений ощущается все в большей степени, поскольку с возрастом и самим человеком, и окружением все больший упор делается именно на достижения. Жизнь все больше кажется лишенной смысла, и мало-помалу появляется ощущение горечи, потому что эти люди неизбежно все больше и больше запутывается в двойном самообмане. Они думают, что могут быть счастливы только в любви, тогда как при их складе они никогда таковыми не будут; с другой стороны, их вера в свои способности все убывает.

          Каждый читатель, по всей вероятности, отметит, что изображенный здесь тип женщины часто встречается в наши дни, во всяком случае в интеллектуальных кругах среднего класса, хотя, быть может, и не в столь ярко выраженной форме. В самом начале я высказала мнение, что это в значительной мере обусловлено социальными причинами, заключающимися в сужении сферы социальной деятельности для женщин. Тем не менее в описанных здесь случаях отчетливо проступает особая невротическая усложненность как следствие неудачного индивидуального развития.

          Такое описание могло бы создать впечатление, будто два класса сил – социальных и индивидуальных – отделены друг от друга. Конечно же, это не так. Мне представляется, что в каждом случае можно показать, что такой тип женщины мог сложиться исключительно на основе индивидуальных факторов, но я полагаю, что его распространенность объясняется тем, что в данных социальных условиях достаточно даже небольших затруднений в личностном развитии, чтобы подвигнуть женщин развивать в себе подобный тип женственности.

          Хорни К. Изменения личности у девочек-подростков(СНОСКА: Хорни К. Наши внутренние конфликты. - М.: Апрель-Пресс, Изд-во ЭКСМО-Пресс, 2000. – С. 521-536.)

          При анализе взрослых женщин с невротическими расстройствами или проблемами характера часто обнаруживаются следующие два обстоятельства. 1). Хотя во всех случаях определяющие конфликты возникли у них в раннем детстве, первые личностные изменения произошли в подростковом возрасте. Тогда эти изменения зачастую не вызывали беспокойства у окружающих и не производили впечатление патологических проявлений, опасных для будущего развития или требующих лечения, а рассматривались как временные трудности, естественные для этого периода жизни, а то и как желательные и многообещающие признаки. 2). Наступление этих изменений примерно совпадает с началом менструаций. Эта зависимость осталась невыявленной либо потому, что пациентки не уловили такого совпадения, либо потому, что, даже подметив совпадение во времени, они не придали ему никакого значения, поскольку не обратили внимания или «забыли», какой психологический подтекст имела для них менструация. В отличие от невротических симптомов личностные изменения развиваются постепенно, что также способствует сокрытию и завуалированию существующей связи. Обычно лишь осознав эмоциональное воздействие, которое оказала на них менструация, пациентки непосредственно усматривают эту зависимость. Исходя из опыта, я склонна выделить следующие четыре типа изменений:

          1 – девочка вовлекается в сублимирующую деятельность;

          у нее развивается отвращение ко всему эротическому;

          2 – девочка вовлекается в сферу эротики («мальчишница»); утрачивает интерес и способность к работе;

          3 – девочка становится эмоционально «отстраненной», приобретает установку типа «мне все равно'; ни к чему не может приложить свои силы;

          4 – у девочки развиваются гомосексуальные наклонности.

          Эта классификация не полна и, конечно же, не покрывает целого ряда существующих возможностей (например, превращения в проститутку или преступницу). Она охватывает только те изменения, которые мне удалось непосредственно наблюдать у пациенток, случайно обратившихся за лечением, или вывести путем умозаключения. Кроме того, деление условно, что неизбежно для любого выделения поведенческих типов, поскольку в них содержится ложная посылка, будто существуют четко очерченные типы, тогда как в действительности возможны все виды переходов и сочетаний.

          Первая группа состоит из девушек, проявлявших естественное любопытство к вопросам анатомических и функциональных различий между полами и к загадкам размножения, чувствовавших свою привлекательность для мальчиков и любивших с ними играть. В пубертатный период они внезапно погружаются в духовные проблемы, в занятия религией, этикой, искусством или наукой, теряя интерес к эротической сфере. Девочка, подвергшаяся такому изменению, обычно не обращается за лечением в это время, поскольку семья довольна ее серьезностью и отсутствием у нее склонностей к флирту. Трудности не бросаются в глаза. Они дадут о себе знать позже, особенно после замужествa. Просмотреть патологическую природу этого изменения нетрудно по двум причинам. 1). В эти годы следует ожидать интенсивного развития интереса к той или иной духовной Деятельности. 2). Сама девочка по большей части не осознает, что в действительности испытывает отвращение к сексуальности. Она лишь чувствует, что теряет интерес к мальчикам, в большей или меньшей степени ей перестают нравиться танцы, свидания, флирт, и она постепенно отходит от всего этого.

          Вторая группа являет собой противоположную картину. Одаренные, подающие надежды девушки в это время утрачивают интерес ко всему, кроме молодых людей, они не могут ни на чем сосредоточиться и бросают любую духовную деятельность, едва начав ею заниматься. Они полностью погружаются в эротическую сферу. Подобное превращение, как, впрочем, и противоположное ему, считается «естественным», и его оправдывают сходным образом с помощью рационализации: для девочки в этом возрасте «нормально» переключиться на молодых людей, танцы и флирт. Разумеется, это так, но как быть с наклонностями, проявляющимися впоследствии? Девушка навязчивым образом влюбляется в одного парня за другим, по сути оставаясь безразличной к каждому из них, а убедившись, что она их покорила, либо бросает их, либо провоцирует их на то, чтобы они бросили ее. Она чувствует себя совершенно непривлекательной, несмотря на очевидные доказательства обратного, и обычно уклоняется от сексуальных контактов, объясняя такую установку с помощью рационализации, а именно социальными требованиями, хотя действительная причина состоит в том, что она фригидна, что и становится очевидным, стоит ей, наконец, отважиться на этот шаг. Она впадает в уныние и тревогу, коль скоро рядом нет мужчины, восхищающегося ею. Но при этом ее отношение к работе вовсе не является – как намекали бы ее защитники – «естественным» следствием того, что прочие ее интересы оттеснены на задний план ее чрезмерной увлеченностью молодыми людьми. В действительности девушка весьма амбициозна и глубоко страдает от того, что неспособна хоть что-нибудь довести до конца.

          У третьего типа девушек сдержанность касается обеих сфер: и работы, и любви. И вновь это не всегда лежит на поверхности. При беглом взгляде девушка может произвести впечатление вполне благополучного человека. Она не испытывает затруднений при установлении социальных контактов, у нее есть друзья как среди девушек, так и среди юношей; она достаточно развита, свободно рассуждает на сексуальные темы; претендует на то, что для нее не существует запретов, а иногда вступает в те или иные сексуальные отношения, не вовлекаясь в них эмоционально. Она отстранена, отдалена, она – сторонний наблюдатель себя и других, созерцатель жизни. Она может обманываться насчет собственной отстраненности, но, по крайней мере временами, она остро сознает, что у нее нет глубокой, настоящей эмоциональной привязанности ни к кому и ни к чему. Ничто не имеет для нее особого значения. Существует разительное несоответствие между ее жизненной энергией и способностями, с одной стороны, и ее сдержанностью – с другой. Обычно она чувствует, что жизнь ее пуста и скучна.

          Четвертую группу охарактеризовать легче всего. Она наиболее известна. Здесь девочка вообще отворачивается от мальчиков и увлекается девочками, устанавливая с ними интенсивные дружеские контакты, сексуальный характер которых может осознаваться, а может и нет. Если она прозреет насчет сексуального характера своих наклонностей, такая девочка, возможно, испытает сильное чувство вины, как если бы она была преступницей. Ее отношение к работе может быть очень разным. Самолюбивая, а иногда и очень способная, она зачастую испытывает затруднения в вопросах самоутверждения, у нее бывают «нервные срывы», Уродующиеся с периодами активной деятельности.

          Таковы четыре очень разных типа, однако даже поверхностное наблюдение, если оно проведено достаточно тщательно, показывает, что у всех у них тем не менее есть общие тенденции: неуверенность в своей женской состоятельности, конфликтное или враждебное отношение к мужчинам и неспособность любить – что бы это слово ни означало. Если только они не отказываются от женской роли совсем, они восстают против нее или же исполняют ее в искаженном виде. В любом случае сексуальность здесь повинна гораздо больше, чем они признают. «Не все те свободны, кто смеется над своими цепями» (Шиллер).

          Психоаналитическое наблюдение выявляет еще более разительное сходство между ними, поразительное настолько, что заставляет на время забыть о всех их различиях.

          Все они в общем-то испытывают вражду как к мужчинам так и к женщинам, но в их установке по отношению к мужчинам и к женщинам есть различие. В то время как враждебность к мужчинам варьируется у них по интенсивности и мотивации и сравнительно легко выявляется, в отношении к женщинам имеет место абсолютно деструктивная и, следовательно, глубоко затаенная враждебность. Возможно, они смутно и подозревают о ее существовании, но совершенно не представляют себе ни ее реального размаха, ни ее неистовства и безжалостности, ни тем более того, что с этим связано.

          Все они решительно занимают оборонительную позицию по отношению к мастурбации. В лучшем случае они, возможно, припомнят, что, будучи малыми детьми, занимались мастурбацией, а то и вовсе станут отрицать, что она когда-либо играла в их жизни какую-то роль. На уровне сознания они здесь совершенно честны. Они действительно не занимаются ею или занимаются в весьма завуалированной форме, не испытывая осознанного желания делать это. Как выявляется позже, у них бывают сильные побуждения такого рода, но последние полностью отделены от остальной личности и тем самым скрыты от нее, в силу того что они смешаны с сильнейшими чувствами вины и страха.

          Чем объясняется их чрезвычайная враждебность к женщинам? История их жизни позволяет понять ее лишь отчасти. С их стороны раздаются упреки в адрес матери за недостаток тепла, защиты, понимания, за предпочтение брата, за чересчур строгие требования к тому, что касается сексуальности. Все это более или менее подтверждается фактами, однако пациентки и сами чувствуют, что степень их враждебности несоразмерна с имеющимися у них подозрительностью, протестом и ненавистью.

          Истинный смысл раскрывается, однако, в их отношении к женщине-аналитику. Если опустить технические подробности и не только индивидуальные различия, но и различия в способах защиты, характерные для обсуждаемых типов, постепенно вырисовывается следующая картина: они убеждены, что женщина-аналитик их не любит, что на самом деле она недоброжелательно настроена по отношению к пациенткам, что ее задевает, если они счастливы и удачливы, и что особенно она осуждает их сексуальную жизнь, старается воспрепятствовать ей или по крайней мере испытывает желание сделать это.

          По мере того как обнаруживается, что все это – реакция на чувство вины и проявление страха, постепенно начинаешь понимать, что и в самом деле у них есть некоторые основания для тревоги, ибо их поведение по отношению к аналитику во время анализа действительно продиктовано открытым вызовом и стремлением расстроить аналитику его планы, причем им даже не важно, если в то же время они помешают себе достичь собственных целей.

          Фактически, однако, такое поведение – это всего лишь выход имеющейся враждебности в реальную жизнь. В полном объеме она обнаруживается только при погружении в мир фантазий, представленных в сновидениях и грезах. Здесь царствует враждебность в ее наиболее жестоких архаичных формах.

          Ожившие в фантазиях грубые, примитивные импульсы позволяют понять всю глубину чувства вины по отношению к матери и материнскому образу. Более того, они в конце концов позволяют понять, почему мастурбация была полностью прекращена и даже в настоящее время по-прежнему вызывает чувство отвращения. Фантазии сопровождали мастурбацию и, следовательно, пробудили в связи с ней чувство вины. Другими словами, чувство вины касалось не физического процесса как такового, а фантазий. Но подавить можно было только физический процесс и желание его осуществить, фантазии продолжали жить в глубине души и, вытесненные в раннем возрасте, они сохранили инфантильный характер. Не отдавая себе отчета в их существовании, пациентка продолжает отвечать на них чувством вины.

          Впрочем, физической стороной мастурбации тоже нельзя пренебрегать. Она служит источником сильнейших страхов, суть которых – в опасении навредить себе, причем непоправимо. Содержание этого страха осталось неосознанным, зато нашло многочисленные способы выражения, замаскированные либо под всевозможные ипохондрические страхи, касающиеся всех Частей тела с головы до ног; либо под опасения за то, с пациентками как с женщинами не все в порядке; либо под опасения, что они никогда не смогут выйти замуж и иметь детей; либо, наконец, под общий для всех случаев страх перед тем, что они непривлекательны. Хотя эти страхи непосредственно восходят к физической стороне мастурбации, они тоже становятся понятными только с учетом ее психологического значения.

          На самом деле смысл страха заключается в следующем: «Поскольку у меня бывают жестокие разрушительные фантазии относительно матери и других женщин, мне надо опасаться того, что и они захотят разделаться со мной тем же способом. Око за око, зуб за зуб».

          Из-за того же самого страха перед возмездием они не чувствуют себя свободно и с женщиной-аналитиком. Несмотря на присутствующую в сознании уверенность в ее порядочности и надежности, они не могут не чувствовать глубокой обеспокоенности тем что занесенный над ними меч непременно упадет. Они де могут избавиться от ощущения, что аналитик злостно и намеренно старается их помучить. Им приходится лавировать между опасностью рассердить ее и опасностью разоблачить свои враждебные импульсы.

          Поскольку они живут в постоянном страхе перед неизбежным нападением, легко понять, почему они чувствуют жизненную необходимость защищаться. И они защищаются, уклоняясь от ударов и сами стараясь нанести удар аналитику. Их враждебность, таким образом, в своем поверхностном слое представляет собой защиту. Сходным образом большая часть их ненависти к матери тоже представляет собой чувство вины перед ней, и, чтобы избавиться от страха, связанного с этой виной, они восстают против нее.

          Когда все это проработано, первичные источники враждебности к матери становятся доступны эмоциональному восприятию. С самого начала они прослеживались в таком факте: за исключением представительниц второй группы, все-таки вступающих в конкуренцию с другими девушками, хотя и с колоссальным чувством тревоги, все они старательно избегают соперничества. Стоит только в поле их зрения появиться другой женщине, как они немедленно ретируются. Убежденные в собственной непривлекательности, они чувствуют себя неполноценными в сравнении с любой другой девушкой, находящейся рядом. В этой борьбе можно заметить, что и с женщиной-аналитиком они осуществляют ту же тенденцию избегать проявлений соперничества. Но за безнадежным чувством неполноценности по отношению к ней скрывает реально существующая конкурентная борьба. Даже если в конце концов им ничего больше не остается, как сознаться в намерении состязаться, они идут на это только в отношении интеллекта и способности к работе и в то же время всячески избегают сравнений, которые указали бы на то, что они конкурируют как женщины. Например, они последовательно вытесняют из своего сознания уничижительные мысли о внешности и одежде аналитика и приходят в полное замешательство, если такого рода мысли выходят на поверхность.

          Конкуренции им приходится избегать в связи с тем, что в детстве у них имело место особенно сильное соперничество с матерью или старшей сестрой. А естественную конкуренцию дочери с матерью или старшей сестрой, как правило, значительно усиливает один из следующих факторов: преждевременное сексуальное развитие и осознание своей принадлежности к женскому полу; запугивание Девочек в раннем возрасте, мешающее им чувствовать себя уверенно; супружеские конфликты между родителями, вынуждающие дочь занять сторону того или другого Родителя; откровенная или завуалированная неприязнь со бороны матери; демонстрация чрезмерно нежного отношения к маленькой девочке со стороны отца, которое может колебаться от окружения ее постоянным вниманием до откровенно сексуальных посягательств. Схематично обобщив факты, мы находим, что сложился порочный круг: ревность и соперничество по отношению к матери и сестре; враждебные побуждения, оживающие в фантазиях; чувство вины и страх перед нападением и наказанием; защитная враждебность; усилившиеся страх и вина.

          Как я уже говорила, вина и страх, проистекающие из этих источников, прочнее всего привязаны к фантазиям по поводу мастурбации. Однако они не ограничиваются этими фантазиями, а в большей или меньшей степени распространяются на все сексуальные желания и отношения. Они переносятся на сексуальные отношения с мужчинами и создают вокруг них атмосферу вины и тревоги. Именно они в значительной мере повинны в том, что отношения пациенток с мужчинами не приносят удовлетворения.

          Есть также и другие причины, несущие ответственность за этот результат, – причины, которые надо тесно увязывать с установкой пациенток к самим мужчинам. Я упомяну о них очень кратко, поскольку вряд ли они непосредственно связаны с теми моментами, которые я хочу подчеркнуть в этом сообщении. Может быть, у них затаилась старая обида на мужчин, проистекающая из давнего разочарования и выливающаяся в тайное желание отомстить им. Кроме того, чувствуя себя непривлекательными, они предвосхищают неприязнь со стороны мужчин и реагирует враждебностью. Коль скоро они отвернулись от своей женской роли из-за того, что она полна конфликтов, у них часто развиваются мужские устремления, и они переносят свою установку соперничества на отношения с мужчинами, соревнуясь теперь с ними, а не с женщинами, в мужских областях деятельности. Если эта мужская роль им вполне подходит, у них может развиться сильная зависть к мужчинам, сопровождаемая стремлением принизить их способности.

          Что происходит, когда девочка с такой структурой характера вступает в период половой зрелости? При наступлении половой зрелости наблюдается нарастание либидинозного напряжения; сексуальные желания все настойчивее дают о себе знать и неизбежно упираются в барьер, состоящий из реакций вины и страха. Все это усиливается из-за возможности действительного сексуального опыта. Начало менструаций в это время для девочки, опасающейся того, что мастурбация нанесла ей вред, эмоционально означает очевидное доказательство того, что вред ей действительно причинен. Интеллектуальное знание о менструации ничего не меняет, потому что понимание находится на поверхностном уровне, а страхи – на глубинном, а потому они друг с другом не соприкасаются. Положение обостряется. Желания и искушения сильны, но силен и страх.

          Кажется, что жить под бременем осознанной тревоги больше невыносимо. «Лучше бы мне умереть, чем пережить настоящий приступ тревоги», – говорят пациентки. Поэтому в ситуациях, подобных этим, жизненная необходимость вынуждает нас изыскивать средства защиты, то есть мы автоматически стараемся изменить свою жизненную позицию таким образом, чтобы либо избежать тревоги, либо обезопасить себя от нее.

          В соответствии с базальными конфликтами, представленными в каждом из четырех обсуждаемых типов, эти типы олицетворяют разнообразные способы избавления от тревоги. Различия в типах обязаны своим происхождением разнообразию избранных ими путей. В них развиваются противоположные черты характера и склонности, хотя цель у них общая – оградить себя от той же самой тревоги. Девушка из первой группы защищается от нее, вообще избегая конкуренции с женщинами и почти полностью уклоняясь от исполнения женской роли. Ее соревновательный порыв отрывается от первоначальной почвы и переносится в некую духовную область. Соревнование за лучший характер, высшие идеалы или за то, чтобы стать лучшей студенткой, настолько. Далеко от соперничества из-за мужчины, что ее страхи значительно ослабевают. В то же самое время ее стремление к совершенству y помогает ей преодолеть чувство вины.

          В силу своей радикальности такое решение проблемы дает на время значительные преимущества. Годами девушка может чувствовать себя совершенно удовлетворенной.

          Оборотная сторона дает о себе знать, как только она вплотную соприкоснется с мужчинами, особенно если выйдет замуж. Тогда можно наблюдать, как удовлетворенность и ценность в себе внезапно исчезают, и довольная, веселая, способная, независимая девушка превращается в неудовлетворенную женщину, терзаемую чувством своей неполноценности, легко впадающую в депрессию и сторонящуюся активного участия в семейной жизни. В сексуальном отношения она фригидна, и вместо любовной установки к мужу у нее преобладает соревновательная.

          Девушка из второй группы не отказывается от конкуренции с другими женщинами. Настороженное неприятие других женщин побуждает ее одерживать над ними победу при каждой представившейся возможности, в результате чего, в отличие от девушки из первой группы, у нее возникает довольно сильная неопределенная тревога. Чтобы оградить себя от тревоги, она льнет к мужчинам. Если ранее упомянутые девушки ретируются с поля боя, эти последние ищут союзников. Их ненасытная жажда восхищения со стороны мужчин вовсе не свидетельствует о том, будто им органически присуща большая потребность в сексуальном удовлетворении. В действительности они тоже доказывают свою фригидность, стоит им только вступить в реальные сексуальные отношения. То, что мужчины служат для них своего рода успокоением, становится очевидным, как только им не удается заполучить одного или нескольких ухажеров; тогда их тревога выплескивается наружу, они чувствуют себя покинутыми, беззащитными, потерянными. Завоевать восхищение мужчин нужно им также для того, чтобы успокоиться насчет собственной «нормальности», опасение за которую, как я уже говорила, является результатом страха перед тем, что им повредила мастурбация. Их чувства вины и страха, связанные с сексуальностью, слишком велики, чтобы допустить возможность удовлетворительных отношений с мужчинами. Поэтому лишь все новые победы над мужчинами могут приносить ей успокоение.

          Четвертая группа девушек – потенциально гомосексуальных – пытается решить проблему путем сверхкомпенсации своей деструктивной враждебности к женщинам. «Я не ненавижу тебя, я тебя люблю». Происшедшее изменение можно было бы описать как полное, слепое отрицание ненависти. Насколько они преуспевают в этом, зависит от индивидуальных факторов. Обычно в их сновидениях просматривается высокая степень насилия и жестокости по отношению к девушке, к которой на уровне сознания они испытывают влечение. Неудача в отношениях с девушками приводит их в отчаяние и нередко ставит на грань самоубийства, свидетельствуя о том, что их агрессия обращается против них самих.

          Подобно девушкам из первой группы, они полностью уклоняются от своей женской роли с той лишь разницей, что у них более определенно развивается представление, будто они – мужчины. На несексуальном уровне их отношения с мужчинами часто бесконфликтны. Более того, если первая группа вообще отказывается от сексуальности, то эти девушки отказываются только от гетеросексуальных интересов.

          Выход из положения, к которому прибегает третья группа, фундаментально отличается от всех прочих. В то время как другие стремятся достичь успокоения за счет эмоциональной привязанности к чему-либо, будь то собственные достижения, мужчины или женщины, их главный путь – приостановка эмоциональной жизни и тем самым уменьшение своих страхов. «Не включайся ни во что эмоционально, тогда тебя не обидят». Такой принцип отстраненности является, пожалуй, наиболее эффективной и прочной защитой от тревоги, но и цена за нее, похоже, тоже очень высока, поскольку она обычно означает затухание жизненности и спонтанности проявлений, а также заметное уменьшение запаса наличной энергии.

          Каждый, кто знаком с тем, насколько запутанна и сложна динамика психических процессов, приводящих к якобы простому результату, не допустит ошибки, приняв эти положения о четырех типах личностных изменений за полное Раскрытие их динамики. Мое намерение заключалось не в том, чтобы дать объяснение явлениям гомосексуальности или отстраненности, например, а в том, чтобы рассмотреть их лишь с одной точки зрения: как проявление различных способов решения или псевдорешения сходных конфликтов, лежащих в их основе. Какое решение избирается зависит не от свободного волеизъявления девушек, как можно было бы предположить, исходя из термина «избирается'; оно жестко обусловлено ходом событий в детстве и реакций девочек на них. Обстоятельства способны воздействовать с такой принудительной силой, что возможным оказывается единственное решение. Тогда мы сталкиваемся с тем или иным типом в его чистой, четко очерченной форме. В иных же случаях опыт, приобретенный в отрочестве и после него, побуждает отказаться от одного пути и испробовать другой. Например, девушка, представляющая женский вариант донжуана, какое-то время спустя может стать аскетом. Более того, встречаются различные попытки решения, предпринятые одновременно; так, например, у «мальчишницы» может проявиться склонность к отстраненности, хотя и совсем иначе, чем в третьей группе. Возможны и незаметные переходы между первой и четвертой группами. Разнообразие картины и сочетание типичных тенденций не составит особой трудности для нашего понимания, коль скоро мы уяснили себе основную функцию различных установок, представленных в «чистых» типах.

          Еще несколько замечаний о профилактике и лечении. Надеюсь, даже из этого предварительного описания ясно, что любая профилактическая мера, предпринятая в период полового созревания, такая, как просвещение по поводу менструаций, носит слишком запоздалый характер. Просвещение воспринимается на интеллектуальном уровне и не достигает глубоко затаенных инфантильных страхов. Профилактика может быть действенной лишь в том случае, если она начинается с первых дней жизни. Я думаю, что это можно разъяснить, сформулировав ее цель следующим образом: надо воспитывать в детях смелость и стойкость вместо того, чтобы их запугивать. Однако подобные общие формулы способны скорее ввести в заблуждение, нежели помочь, потому что их ценность всецело зависит от того, какой конкретный смысл извлекает из них человек, что следовало бы обсудить подробно.

          Теперь что касается лечения: легкие затруднения часто проходят сами собой при благоприятных жизненных обстоятельствах. Но у меня есть сомнения, что изменения, представленные в четко выраженных типах личности, способен уловить психотерапевт, пользующийся менее деликатным инструментом, чем психоанализ, поскольку, в отличие от любого единичного невротического симптома, эти нарушения свидетельствуют о ненадежном фундаменте личности в целом. Не следует забывать, однако, что при всем при том жизнь может оказаться лучшим лекарем.

          Хорни К. Невротическая потребность в любви(СНОСКА: Хорни К. Наши внутренние конфликты. - М.: Апрель-Пресс, Изд-во ЭКСМО-Пресс, 2000. – С. 537-555.)

          Тема, которую я хочу сегодня обсудить, – невротическая потребность в любви. Наверное, я не представлю вам новых наблюдений, поскольку вы уже знакомы с клиническим материалом, который не раз излагался в той или иной форме. Предмет столь обширен и сложен, что я вынуждена ограничиться лишь несколькими моментами. Я по возможности вкратце остановлюсь на описании соответствующих феноменов и более подробно – на обсуждении их значения.

          В этом контексте под термином «невроз» я подразумеваю не ситуационный невроз, а невроз характера, который начинается в раннем детстве и в той или иной мере охватывает всю личность.

          Когда я говорю о невротической потребности в любви, я имею в виду явление, которое встречается в наше время в различных формах и с разной степенью осознания чуть ли не в каждом неврозе и выражается в чрезмерной потребности невротика в том, чтобы его любили, ценили, признавали и поддерживали, чтобы ему помогали и советовали, а также в чрезмерной чувствительности к фрустрации этих потребностей.

          В чем состоит различие между нормальной и невротической потребностью в любви? Я называю нормальным то, что обычно для данной культуры. Все мы хотим быть любимыми и наслаждаемся, когда нас любят. Это обогащает нашу жизнь и дает нам ощущение счастья. В этих пределах потребность в любви, или, точнее, потребность быть любимым, не является невротическим феноменом. У невротика потребность быть любимым чрезмерна. Если официант или продавец газет менее приветливы, чем обычно, это может испортить ему настроение. Это может случиться и на вечеринке, если все не будут к нему дружелюбны. Нет необходимости приводить еще примеры, поскольку эти явления хорошо всем известны. Различие между нормальной и невротической потребностью в любви можно сформулировать следующим образом: если для здорового человека важно быть любимым, уважаемым и ценимым теми людьми, которых он ценит сам или от которых он зависит, то невротическая потребность в любви является навязчивой и неразборчивой.

          Эти реакции лучше всего наблюдать при анализе, поскольку в отношениях между пациентом и аналитиком имеется одна особенность, отличающая их от других человеческих отношений. При анализе относительное отсутствие эмоциональной вовлеченности врача и свободное ассоциирование пациента позволяют наблюдать эти реакции более легко, чем в повседневной жизни. Хотя неврозы могут различаться, мы снова и снова видим, сколь многим пациент готов пожертвовать, чтобы заслужить одобрение аналитика, и насколько он чувствителен ко всему, что может вызвать его неудовольствие.

          Среди всех проявлений невротической потребности в любви я хочу выделить одно, весьма обычное для нашей культуры. Это переоценка любви. Я имею в виду, в частности, тип невротических женщин, которые чувствуют себя несчастными, неуверенными и подавленными до тех пор, пока рядом нет преданного человека, который бы их любил или о них забоялся. Я имею в виду также женщин, у которых желание выйти замуж принимает форму навязчивости. Они застревают на этом моменте в жизни – выйти замуж – словно загипнотизированные, даже если сами абсолютно неспособны любить, а их отношение к мужчинам крайне негативное. Такие женщины не способны развивать свой творческий потенциал и таланты.

          Важной особенностью невротической потребности в любви является ее ненасытность, выражающаяся в крайней ревности: «Ты должен любить только меня!» Мы можем наблюдать это явление во многих браках, любовных отношениях и в дружбе. Ревность, как я ее здесь понимаю представляет собой не реакцию, основанную на рациональных факторах, а ненасытность и требование быть единственным предметом любви.

          Другим выражением ненасытности невротической потребности в любви является потребность в безусловной любви «Ты обязан любить меня, как бы я себя не вела». Это важный фактор, особенно в начале анализа. В таком случае у нас может возникнуть впечатление, что пациент ведет себя провоцирующе, но не путем первичной агрессии, а, скорее, вопрошая: «Будешь ли ты по-прежнему принимать меня, даже если я веду себя отвратительно?» Такие пациенты обижаются на малейший нюанс в голосе аналитика, словно говоря: «Вот видишь, все же ты меня не терпишь». Потребность в безусловной любви выражается также в их требовании быть любимыми ничего не давая взамен; «Любить того. кто отвечает взаимностью, просто, но поглядим, сможешь ли ты меня любить, если ничего не получишь взамен». Даже то что пациент должен платить аналитику, служит для него доказательством что основное намерение врача состоит не в том чтобы помочь; иначе бы он не стал брать вознаграждение за лечение пациента. Это может зайти так далеко, что даже в собственной сексуальной жизни может казаться: «Ты любишь меня только потому, что получаешь от меня сексуальное удовлетворение». Партнер должен доказывать свою настоящую любовь, жертвуя своими моральными ценностями, репутацией, деньгами, временем и т.п. Любое невыполнение этих абсолютных требований воспринимается как отвержение.

          Наблюдая ненасытность невротической потребности в любви, я спрашивала себя: действительно ли невротическая личность жаждет любви или же она стремится к материальным приобретениям? Не является ли требование любви лишь прикрытием тайного желания что-либо получить от другого, будь то расположение, время, деньги, подарки и т.п.?

          На этот вопрос нельзя ответить общими словами. Существует широкий спектр индивидуальных различий: от людей, действительно жаждущих любви, признания, помощи и т.п., – до невротиков, которые, похоже, вовсе не заинтересованы в любви, а лишь желают воспользоваться другим, взять от него все, что только можно. Между этими двумя крайностями существуют все виды оттенков и переходов.

          Здесь будет уместно следующее замечание. Есть люди которые сознательно отреклись от любви, говоря: «Все эти разговоры о любви – полная чепуха. Дайте мне что-нибудь реальное!» Такие люди глубоко озлоблены на жизнь и считают, что любви просто не существует. Они полностью вычеркнули ее из своей жизни. Справедливость моего предположения подтверждается анализами таких индивидов. Еслиони подвергаются анализу достаточно долго, то начинают верить, что доброта, дружба и любовь действительно существуют. И тогда, словно в системе сообщающихся сосудов, их ненасытная страсть к материальным вещам исчезает. Подлинное желание быть любимым выступает на передний план сначала едва заметное, затем все более и более сильное. Бывают случаи, в которых связь между ненасытным желанием любви и жадностью в целом легко увидеть. Когда людис такой невротической чертой характера вступают в любовные отношения, но затем эти отношения по внутренним причинам рвутся, они становятся ненасытными в еде, прибавляя до двадцати и более фунтов в весе. Но они же теряют лишний вес, вступая в новые любовные отношения, и этот цикл может повторяться множество раз.

          Другим признаком невротической потребности в любвиявляется крайняя чувствительность к отвержению, которая так часто встречается у лиц с истерическими чертами характера. Они воспринимают буквально все как отвержение и реагируют сильнейшей ненавистью. У одного моего пациента был кот, который бывало не отвечал на его ласку. Однажды в гневе он просто швырнул кота в стенку. Это типичный пример ярости, которую может вызвать отвержение в какой бы то ни было форме.

          Реакция на реальное или воображаемое отвержение не всегда очевидна; гораздо чаще она является скрытой. При анализе скрытая ненависть может проявиться в недостаточной продуктивности, в сомнениях в целесообразности анализа или в других формах сопротивления. Пациент может сопротивляться, восприняв интерпретацию как отвержение. Вы уверены, что дали ему реалистичный взгляд на вещи, а он не видит ничего, кроме критики и осуждения.

          Пациенты, у которых обнаруживается непоколебимое, хотя и бессознательное убеждение, что такой вещи, как любовь, не существует, как правило, испытали тяжелое разочарование в детстве, которое и заставило их раз и навсегда вычеркнуть из своей жизни любовь, привязанность и дружбу. Такое убеждение одновременно предохраняет от переживания действительного отвержения. Приведу пример. В моем кабинете находится скульптура моей дочери. Однажды одна моя пациентка спросила меня – признавшись, что давно хотела задать этот вопрос, – нравится ли мне скульптура. Я сказала: «Поскольку она изображает мою дочь, то нравится». Пациентка была потрясена моим ответом, потому что – сама того не сознавая – считала любовь и привязанность лишь пустыми словами, в которые никогда не верила.

          Если эти пациенты защищают себя от действительного переживания отвержения, заранее предполагая, что их нельзя полюбить, то другие защищаются от разочарования путем сверхкомпенсации. Они извращают факты, представляя действительное отвержение как выражение признания. Недавно я столкнулась с этим у трех моих пациентов. Один пациент без особого энтузиазма пытался устроиться в какое-то учреждение, но ему там сказали, что эта работа не для него – типичный американский вежливый отказ. Он же истолковал это как то, что он слишком хорош для этой работы. У другой пациентки были фантазии, что после сеансов я подхожу к окну, чтобы проводить ее взглядом. Потом она призналась в сильном страхе оказаться мною отверженной. Третий пациент был одним из тех немногих людей, к которым я не испытывала уважения. И хотя ему снились сны, в которых отчетливо проявлялось его убеждение в том, что я его осуждаю, в сознании ему удалось убедить себя, что он мне очень нравится.

          Если мы понимаем, как велика эта невротическая потребность в любви, сколько жертв нужно невротику от других и как далеко он готов зайти в своем иррациональном поведении, чтобы другие его любили и ценили, были с ним доброжелательны, давали советы и оказывали помощь, то мы должны спросить себя, почему ему так трудно всего этого добиться.

          Ему никогда не удается достичь той степени любви, в которой нуждается. Одной причиной является ненасытность его потребности в любви, для которой – за редким исключением – все будет мало. Если мы пойдем глубже, то обнаружим и другую причину, скрытую в первой. Это неспособность невротической личности любить.

          Дать определение любви очень трудно. Здесь мы можем ограничиться достаточно общим и ненаучным определением как способности спонтанно отдавать себя другим людям, делу или идее, вместо того чтобы брать все себе эгоцентрическим образом. В целом невротик к этому не способен из-за тревоги и скрытой и явной враждебности, которая возникает у него в ранней жизни вследствие плохого обращения с ним самим. В процессе развития эта враждебность значительно возрастает. Однако из страха перед ней он снова и снова ее вытесняет. В результате, либо из-за страха, либо из-за враждебности, он становится неспособным отказаться от себя, подчиниться. По этой же причине он не способен встать на место другого. Он мало считается с тем, сколько любви, времени и помощи может или хочет дать ему другой человек. Поэтому он болезненно воспринимает как отвержение желание другого человека побыть одному или его интерес к другим целям или к другим людям.

          Невротик, как правило, не отдает себе отчета в своей неспособности любить. Он не знает, что не умеет любить. Однако степень осознания этого может быть разной. Некоторые невротики открыто говорят: «Нет, я не умею любить». Однако гораздо чаще невротик живет иллюзией, что он величайший из влюбленных и обладает огромной способностью к самоотдаче. Он будет уверять нас: «Мне весьма легко делать все для других, я не умею делать этого лишь для себя». Но он поступает так не из-за материнского, как он считает, заботливого отношения к другим, а по иным причинам. Это может быть связано с его жаждой власти или страхом, что другие его не примут, если он не будет им полезен. Более того, у него может быть глубоко укоренившийся запрет на то, чтобы сознательно желать что-либо для себя и быть счастливым. Эти табу в сочетании с тем, что по вышеуказанным причинам невротик может порой сделать что-то и для других людей, усиливают его иллюзию, что он умеет любить и действительно глубоко любит. Он держится за этот самообман, поскольку тот выполняет важную функцию оправдания его собственных претензий на любовь. Было бы невозможно требовать так много любви от других, если бы он осознавал, что, по сути, они ему безразличны.

          Эти рассуждения помогают понять нам иллюзию «большой любви» – проблему, на которой сегодня я останавливаться не буду.

          Мы начали обсуждать, почему невротику трудно добиться привязанности, помощи, любви и т.д., которых он так сильно жаждет. До сих пор мы обнаружили две причины: его ненасытность и его неспособность к любви. Третьей причиной является чрезмерный страх отвержения. Этот страх может быть так велик, что не позволяет обратиться к другим людям с вопросом или даже оказать им любезность, потому что невротик живет в постоянном страхе того, что другой человек может его отвергнуть. Он даже боится делать подарки – опять-таки из страха отвержения.

          Как мы видели, реальное или мнимое отвержение вызывает у невротической личности этого типа сильнейшую враждебность. Страх отвержения и враждебная реакция на отвержение заставляют его все больше и больше замыкаться в себе. В менее тяжелых случаях благодаря участию и дружелюбию он на какое-то время может почувствовать себя лучше. Более тяжелые невротики вообще не способны принять человеческого тепла. Их можно сравнить с умирающим от голода человеком со связанными за спиной руками. Они убеждены, что их нельзя полюбить, и это убеждение непоколебимо. Приведу пример: один из моих пациентов хотел припарковаться перед отелем; к нему направился швейцар, чтобы помочь. Но когда мой пациент увидел приближающегося швейцара, то в страхе подумал: «Боже мой, должно быть, я припарковался в неположенном месте!» Если же какая-нибудь девушка проявляла дружелюбие, он истолковывал ее дружелюбие как сарказм. Все вы знаете, что, если такому пациенту сделать искренний комплимент, например по поводу его ума, он будет убежден, что вы так поступаете из терапевтических соображений, и поэтому не поверит в искренность ваших слов. Это недоверие может быть в большей или меньшей степени сознательным.

          Дружелюбие может вызвать сильную тревогу в случаях, близких к шизофрении. Мой друг, имеющий большой опыт работы с шизофрениками, рассказал мне о пациенте, который иногда просил его о внеочередном сеансе. Мой друг делал недовольное лицо, рылся в записной книжке и ворчал: «Ладно, так и быть, приходите...» Он поступал так каждый раз, потому что знал, какую тревогу может вызвать дружелюбие у таких людей. Подобные реакции часто возникают и при неврозах. Пожалуйста, не надо путать любовь с сексуальностью. Одна пациентка как-то сказала мне: «Я совсем не боюсь секса, я ужасно боюсь любви». И в самом Деле, она едва могла выговорить слово «любовь» и делала все, что было в ее силах, чтобы держать внутреннюю дистанцию от людей. Она легко вступала в сексуальные отношения и даже достигала полноценного оргазма. Эмоционально, однако, она оставалась дистанцированной от мужчин и говорила о них с такой отстраненностью, с которой обычно обсуждают автомобили.

          Этот страх перед любовью в какой бы то ни было форме заслуживает более подробного обсуждения. По сути, такие люди защищаются от своего чрезмерного страха перед жизнью, своей базальной тревоги, запираясь на все замки, и сохраняют чувство своей защищенности тем, что замыкаются в себе.

          Отчасти их проблема состоит в страхе перед зависимостью. Поскольку эти люди действительно зависят от любви других, которая нужна им как кислород для дыхания, опасность оказаться в мучительной зависимости и в самом деле очень велика. Их страх перед любой формой зависимости тем более велик, потому что они убеждены во враждебности к ним других людей.

          Мы часто можем наблюдать, как один и тот же человек целиком и полностью зависим в один период своей жизни и отчаянно борется со всем, что имеет хоть какое-то сходство с зависимостью, – в другой. Одна молоденькая девушка до начала анализа несколько раз завязывала любовные отношения более или менее сексуального характера, и все они закончились полным разочарованием. Всякий раз она была глубоко несчастна, погружалась в свои страдания и ей казалось, что может жить только для этого человека, словно без него вся жизнь не имела смысла. На самом же деле она совершенно не была привязана к этим мужчинам и ни к кому из них настоящего чувства не испытывала. После нескольких таких переживаний ее установка изменилась на противоположную, на сверхтревожный отказ от любой возможной зависимости. Чтобы избежать опасности, исходящей из этого источника, она полностью отключила свои чувства. Все, чего она теперь хотела, – это получить власть над мужчинами. Иметь чувства или показывать их стало для нее слабостью и поэтому подлежало осуждению. Этот страх проявился в следующем: она начала проходить со мной анализ в Чикаго, затем я переехала в Нью-Йорк. У нее не было причин, чтобы не отправиться со мной, поскольку она вполне могла работать и в Нью-Йорке. Однако сам факт, что ей пришлось отправиться туда из-за меня, настолько не давал ей покоя, что она три месяца донимала меня, жалуясь, какое ужасное место Нью-Йорк. Мотив был такой: никогда ничего не делать для другого, потому что уже одно это означает зависимость и, стало быть, опасно.

          Таковы наиболее важные причины, по которым невротику так трудно найти удовлетворение. Тем не менее я бы хотела вкратце указать те пути, которыми он может его достичь. Я имею в виду факторы, с которыми все вы хорошо знакомы. Основные средства, которыми невротик пытается достичь удовлетворения, следующие: привлечение внимание к своей любви, апелляция к жалости и угрозы.

          Смысл первого можно выразить так: «Я так сильно тебя люблю, поэтому ты должен любить меня тоже». Это может принимать разные формы, но основная позиция одна и та же. Это очень распространенная установка в любовных отношениях.

          Вы также знакомы и с апелляцией к жалости. Это предполагает полное неверие в любовь и убежденность в изначальной враждебности других людей. При определенных обстоятельствах невротик ощущает, что он может чего-то добиться, только подчеркивая свою беспомощность, слабость и невезение.

          Последний путь представляет собой угрозы. Его прекрасно выражает берлинская поговорка: «Люби меня, или я тебя убью». Мы наблюдаем эту установку достаточно часто, как в анализе, так и в повседневной жизни. Это могут быть открытые угрозы причинить вред другому или себе, покончить с собой, подорвать репутацию и т.п. Они могут, однако, быть и замаскированными – выражаясь, например, в форме болезни, – когда-то или иное желание любви не удовлетворено. Существует бесчисленное множество способов, которыми могут выражаться бессознательные угрозы. Мы наблюдаем их в самых разных взаимоотношениях: в любовных связях, браках, а также в отношениях между врачом и пациентом.

          Как можно понять эту невротическую потребность в любви с ее чрезмерной интенсивностью, навязчивостью и ненасытностью? Существует несколько возможных истолкований. Можно было бы счесть это не более чем инфантильной чертой, но я так не думаю. По сравнению с взрослыми дети действительно больше нуждаются в поддержке, помощи, защите и тепле – Ференци написал несколько хороших статей по этому поводу. Это так, потому что дети более беспомощны, чем взрослые. Но здоровый ребенок, растущий в семье, где с ним хорошо обращаются и где он чувствует себя желанным, где по-настоящему теплая атмосфера, – такой ребенок не будет ненасытным в своей потребности в любви. Если он упадет, то может подойти к матери за утешением. Но ребенок, вцепившийся в мамин передник, – уже невротик.

          Можно было бы также подумать, что невротическая потребность в любви является выражением «фиксации на матери». Это, похоже, подтверждается сновидениями, в которых прямо или символически проявляется желание припасть к материнской груди или вернуться в лоно матери. В биографии этих людей действительно обнаруживается, что они или не получили достаточно любви и тепла от матери, или что уже в детстве их привязанность к матери приняла чуть ли не форму навязчивости. Похоже, что в первом случае невротическая потребность в любви является выражением стойкого стремления к материнской любви, которую не удалось получить в раннем возрасте. Это, однако, не объясняет, почему такие дети столь упорно держатся за требование любви, вместо того чтобы поискать другие возможные решения – например, полностью удалиться от людей. Во втором случае можно подумать, что это непосредственное повторение цеплянья за мать. Такое истолкование, однако, просто отбрасывает проблему на более раннюю стадию, не проясняя ее. По-прежнему остается без объяснения то, почему этим детям прежде всего было так необходимо цепляться за своих матерей. В обоих случаях вопрос остается без ответа. Какие же динамические факторы сохраняют в дальнейшей жизни установку, приобретенную в детстве, или не позволяют отойти от этой инфантильной установки?

          Во многих случаях очевидным истолкованием кажется то, что невротическая потребность в любви есть проявление необычайно выраженных нарциссических черт. Как я указывала ранее, такие люди действительно неспособны любить других. Это настоящие эгоцентрики. Я полагаю, однако, что слово «нарциссический» следует употреблять весьма осторожно. Между себялюбием и эгоцентризмом, основанном на тревоге, имеются существенные различия. Невротики, которых я имею в виду, могут как угодно относиться к себе, но только не хорошо. Как правило, они относятся к себе как к злейшему врагу и открыто презирают себя. Как я покажу в дальнейшем, им нужно быть любимыми, чтобы почувствовать себя в безопасности и повысить свою поврежденную самооценку.

          Еще одним возможным объяснением является страх утраты любви, который Фрейд рассматривал в качестве специфической особенности женской психики. Действительно, в этих случаях страх потерять любовь очень велик. Однако я задаю вопрос: не нуждается в объяснении само это явление? Я думаю, что его можно понять, если мы узнаем, какое значение придает человек тому, что его любят.

          Наконец, мы должны спросить, не является ли чрезмерная потребность в любви на самом деле либидинозным феноменом? Фрейд, несомненно, ответил бы утвердительно, потому что, согласно его представлениям, любовь в своей основе есть сексуальное желание, сдержанное в отношении цели. Хотя мне кажется, что эта концепция, мягко говоря, не доказана. Этнологические исследования указывают на то, что связь между нежностью и сексуальностью представляет собой сравнительно позднее культурное приобретение. Если рассматривать невротическую потребность в любви как изначально сексуальное явление, то было бы трудно понять, почему оно встречается также у тех невротиков, которые живут удовлетворительной половой жизнью. Более того, эта концепция неизбежно привела бы нас к тому, чтобы рассматривать в качестве сексуальных феноменов не только стремление к дружеской привязанности, но и желание получать советы, стремление к защите и признанию.

          Если акцент делается на ненасытности невротической потребности в любви, то весь феномен являлся бы – в терминах теории либидо – выражением «орально-эротической фиксации» или «регрессии». Эта концепция означает готовность свести весь комплекс психологических явлений к физиологическим факторам. Я считаю, что такое предположение не только несостоятельно, но и делает понимание психологических явлений еще более сложным.

          Не говоря уже о надежности таких объяснений, все они страдают от того, что фокусируются лишь на частном аспекте явления, – то есть либо на стремлении к любви, либо на ненасытности, зависимости и эгоцентризме. Из-за этого становится трудно увидеть явление в целом. Мои наблюдения в аналитической ситуации свидетельствуют, что все эти многочисленные факторы представляют собой лишь разные проявления и выражения одного феномена. Мне кажется, что мы можем понять явление в целом, если рассматривать его как один из способов защиты от тревоги. Действительно, эти люди страдают от чрезмерной базальной тревоги, и вся их жизнь показывает, что бесконечный поиск ими любви является еще одной попыткой успокоить эту тревогу.

          Наблюдения, проведенные в аналитической ситуации, отчетливо показывают, что потребность в любви возрастает, когда на пациента давит какая-то особая тревога, и что она исчезает, когда эту связь он осознает. Поскольку анализ неизбежно пробуждает тревогу, становится понятным, почему пациент снова и снова пытается вцепиться в аналитика. Мы можем наблюдать, например, как пациент, находясь под гнетом вытесненной ненависти к аналитику и исполненный из-за этого тревогой, начинает в такой ситуации искать его любви или дружбы. Я полагаю, что значительная часть того, что называют «позитивным переносом» и интерпретируют как воспроизведение изначальной привязанности к отцу или к матери, на самом деле является желанием найти успокоение и защиту от тревоги. Девиз таков: «Если ты меня любишь, то не обидишь». Как неразборчивость при выборе объекта любви, так и навязчивость и ненасытность желания становятся понятны, если рассматривать их как выражение потребности в успокоении. Я полагаю, что значительной части зависимости, в которую так легко попадает пациент при анализе, можно избежать, если выявить эти связи и раскрыть их во всех деталях. По моему опыту, добраться до сути реальных проблем тревоги можно гораздо быстрее, если проанализировать потребность пациента в любви как попытку оградить себя от тревоги.

          Очень часто невротическая потребность в любви проявляется в форме сексуальных заигрываний с аналитиком. Пациент выражает своим поведением или посредством сновидений, что влюблен в аналитика и стремится к того или иного рода сексуальным контактам. В некоторых случаях потребность в любви проявляется в основном или даже исключительно в сексуальной сфере. Чтобы понять это явление, необходимо помнить, что сексуальные желания не обязательно выражают действительные сексуальные потребности и что сексуальность может также представлять собой форму контактов с другим человеком. Мой опыт показывает, что невротическая потребность в любви тем с большей готовностью принимает сексуальные формы, чем более нарушены эмоциональные отношения с другими людьми. Когда сексуальные фантазии, сновидения и т.п. проявляются на ранних этапах анализа, я воспринимаю их как сигнал того, что данный человек полон тревоги и что его отношения с другими людьми в своей основе неудовлетворительны. В таких случаях сексуальность является одним из немногих, быть может, даже единственным мостиком к другим людям. Сексуальные желания по отношению к аналитику, истолкованные как основанная на тревоге потребность в контакте, быстро исчезают; это открывает путь к проработке тревог, которые нужно было успокоить.

          Связи такого рода в ряде случаев помогают нам понять возрастание сексуальных потребностей. Сформулируем проблему вкратце: вполне понятно, что люди, у которых невротическая потребность в любви выражается языком сексуальности, склонны вступать в одну связь за другой, как будто под принуждением. Это происходит потому, что их отношения с другими людьми слишком нарушены, чтобы их можно было перевести в другую плоскость. Вполне понятно также, что эти люди тяжело переносят половое воздержание. Все, что я до сих пор говорила о людях с гетеросексуальными наклонностями, относится и к людям с гомосексуальными и бисексуальными тенденциями. Большая часть того, что проявляется в виде тенденций или интерпретируется подобным образом, на самом деле является выражением невротической потребности в любви.

          И наконец, связь между тревожностью и чрезмерной потребностью в любви помогает нам лучше понять феномен эдипова комплекса. Фактически все проявления невротической потребности в любви можно обнаружить в том, что было описано Фрейдом в качестве эдипова комплекса: чрезмерная привязанность к одному из родителей, ненасытность потребности в любви, ревность, чувствительность к отвержению и сильнейшая ненависть в ответ на отвержение. Как вы знаете, Фрейд понимает эдипов комплекс как феномен, детерминированный, по сути, филогенетически. Однако наш опыт работы со взрослыми пациентами заставляет нас поразиться, насколько эти детские реакции, столь хорошо исследованные Фрейдом, вызываются тревогой, точно так же, как это мы наблюдаем в последующей жизни. Этнологические исследования ставят под сомнение то, что эдипов комплекс является биологически детерминированным феноменом, – факт, на который уже указывали Бём и другие. В историях детства невротиков, которые особенно сильно были привязаны к отцу или матери, всегда обнаруживается множество таких факторов, способных вызывать у детей тревогу. По всей видимости, в этих случаях взаимодействуют следующие факторы: запугивание при одновременном снижении самооценки, которые приводят к возникновению враждебности. Я не могу здесь подробно останавливаться на причинах того, почему вытесненная враждебность с легкостью вызывает тревогу. В самых общих словах можно сказать, что у ребенка тревога возникает потому, что он чувствует, что выражение им враждебных импульсов угрожало бы безопасности его существования.

          Этим последним замечанием я вовсе не намерена отрицать существование и важность эдипова комплекса. Я только хочу задать вопрос, является ли этот феномен универсальным и в какой мере он обусловлен влиянием невротичных родителей.

          И наконец, я хочу вкратце пояснить, что я понимаю под чрезмерной базальной тревогой. В смысле «страха Творца» – это общечеловеческое явление. У невротика эта тревога является чрезмерной. Кратко ее можно описать как чувство беспомощности во враждебном и подавляющем мире. По большей части человек не осознает эту тревогу как таковую. Он сознает только ряд тревог самого разного содержания: страх перед грозой, страх улиц, страх покраснеть, страх заразиться, страх экзаменов, страх перед железной дорогой и т.п. Разумеется, в каждом конкретном случае строго детерминировано, почему у человека именно этот страх а не другой. Но если мы посмотрим глубже, то увидим, что все эти страхи проистекают из чрезмерной базальной тревоги.

          Существуют различные способы защитить себя от такой базальной тревоги. В нашей культуре наиболее распространены следующие. Во-первых, невротическая потребность в любви, девиз которой: «Если ты меня любишь, то не обидишь». Во-вторых, подчинение: «Если я уступаю, всегда делаю то, чего ждут другие, никогда ничего не прошу, никогда не сопротивляюсь, то никто меня не .обидит». Третий способ был описан Адлером и в особенности Кюнкелем. Речь идет о навязчивом стремлении к власти, успеху и обладанию под девизом: «Если я более сильный, более успешный, то меня не обидишь». Четвертый способ представляет собой эмоциональный уход от людей, чтобы быть в безопасности и независимым. Одним из важнейших последствий такой стратегии является попытка настолько подавить чувства, чтобы стать неуязвимым. Еще одним способом является навязчивая страсть к накопительству, которая в таком случае относится не столько к стремлению к власти, сколько к стремлению к независимости от Других.

          Очень часто мы обнаруживаем, что невротик избирает не один из этих способов, а пытается достичь цели и унять свою тревогу разными, зачастую совершенно противоположными способами. Это приводит его к неразрешимым конфликтам. В нашей культуре наиболее важный невротический конфликт – это конфликт между навязчивым, бездумным стремлением всегда быть первым и потребностью быть всеми любимым.

          Юнг К.Г. Анима и анимус(СНОСКА: Юнг К.Г. Психология бессознательного.- М.: Канон, 1994. – С. 253-130.)

          Среди возможных духов родительские духи – практически самые важные, отсюда повсеместно распространенный культ предков, изначально служивший умиротворению «revenants», а на более высокой ступени развития ставший существенным моральным и воспитательным установлением (Китай!). Родители – самые близкие и влиятельные для ребенка родственники. Но у взрослых это влияние ограничивается, поэтому imagines (СНОСКА: Imago – Изображение; призрак; видимость; отражение, копия (лат.) Слово женского рода. Множ. число – imagines (означает также восковые портреты предков) родителей в максимальной степени оттесняются от сознания и в силу своего продолжающегося, может быть, даже угнетающего влияния легко приобретают, негативный признак. Таким путем imagines родителей остаются чужеродными на «поверхности» психической жизни. А то, что для взрослого человека теперь занимает место родителей в качестве непосредственного влияния среды, есть женщина. Она сопровождает мужчину, она с ним связана, поскольку идет вместе с ним по жизни и принадлежит к более или менее одинаковой с ним возрастной ступени; она не стоит выше его – ни возрастом, ни авторитетом, ни психической силой. Но она – весьма влиятельный фактор, который, как и родители, производит imago относительно автономной природы, но не ту imago, которую, как родительскую, следует ограничить, а ту, которую сознанию следует, скорее, ассоциировать. Женщина со своей столь непохожей на мужскую психологией есть источник информации (и всегда им была) о вещах, недоступных мужчине. Она может означать для него инспирацию; ее часто превосходящая мужскую интуиция может предостеречь его в нужный момент, а ее чувство, ориентированное на личностное начало, способно указать ему пути, которые он не нашел бы своим чувством, слабо соотнесенным с личностным началом. То, что Тацит сказал о германских женщинах, оказалось в этом отношении как нельзя более кстати.

          Здесь, без сомнения, один из главных источников женственного качества души. Но это, видимо, не единственный источник. Нет мужчины, который был бы настолько мужественным, чтобы не иметь в себе ничего женского. На деле скорее как раз очень мужественным мужчинам (хотя втайне и замаскированно) свойственна весьма нежная (часто не по праву называемая «женственной») жизнь чувств. Мужчине вменяется в добродетель в максимальной степени вытеснять женственные черты, так же как для женщины, по крайней мере до сих пор, считалось неприличным быть мужеподобной. Вытеснение женственных черт и склонностей ведет, естественно, к скоплению этих притязаний в бессознательном. Imago женщины (душа) столь же естественно становится вместилищем этих притязаний, из-за чего мужчина в выборе любимой частенько подвергается искушению желать ту женщину, которая лучше всего соответствовала бы особому типу его собственной бессознательной женственности, т. е. женщину, которая могла бы по возможности безоговорочно принять проекцию его души. Хотя такой выбор чаще всего воспринимается и ощущается как идеальный случай, но с таким же успехом этот выбор может оказаться воплощением его собственной сильнейшей слабости, с которой мужчина заключает на такой манер брачный союз у всех на глазах. (Вот чем объясняются некоторые столь странные браки!)

          Поэтому мне и кажется, что женственность этого душевного комплекса объясняется не только влиянием женщины, но и собственной женственностью мужчины. При этом и речи быть не может о простой лингвистической «случайности», вроде того, что «солнце» по-немецки женского рода, а на других языках – мужского; нет, у нас есть в пользу этого свидетельства искусства всех времен – а сверх того, знаменитый вопрос: habet mulier animam? (СНОСКА: Есть ли у женщины душа? (лат.) Пожалуй, большинство мужчин, в принципе обладающих психологической проницательностью, знают, что имеет в виду Райдер Хаггард, говоря о «She-who-must-be-obeyed» (СНОСКА: Она-которой-следует-быть-послушной (англ.) или о том, какие струны в них звучат, когда они читают об Антинее в изображении Бенуа. И они обыкновенно без труда узнают, какой тип женщин лучше всего воплощает в себе этот таинственный, но часто тем более интуитивно ясный факт.

          Поистине широкое признание, которое находят эти произведения, указывает на то, что в этом образе женственной анимы заключается нечто сверхиндивидуальное, нечто такое, что не просто обязано своим эфемерным бытием индивидуальной уникальности, а скорее является тем типичным, что имеет более глубокие корни, нежели просто очевидные поверхностные связи, на которые я уже указал. Райдер Хаггард и Бенуа недвусмысленно выразили эту интуицию в историческом аспекте своих анима-персонажей.

          Как известно, нет и не может быть никакого человеческого опыта без наличия субъективной готовности. Но в чем состоит эта субъективная готовность? Она в конечном счете состоит во врожденной психической структуре, позволяющей человеку вообще иметь такой опыт. Так, все существо мужчины предполагает женщину – как телесно, так и духовно. Его система априори настроена на женщину, как и подготовлена к совершенно определенному миру, где есть вода, свет, воздух, соль, углеводы и т. д. Форма этого мира, в который он рожден, уже врождена ему как виртуальный образ. И таким образом родители, жена, дети, рождение и смерть врождены ему как виртуальные образы, как психические готовности. Эти априорные категории имеют, разумеется, коллективную природу, это "образы» родителей, жены и детей вообще, а вовсе не индивидуальные предрасположенности. Итак, и эти образы следует мыслить как бессодержательные, а потому бессознательные. Они дорастают до содержания, влияния и, наконец, осознанности лишь тогда, когда натыкаются на эмпирические факты затрагивающие и пробуждающие к жизни бессознательную готовность. Они в известном смысле являются осадками всего опыта ряда поколений предков, но не самим этим опытом. Так это по крайней мере видится нам при нашем нынешнем ограниченном знании. (Должен признаться, что еще не встречал неопровержимых доказательств наследования образов памяти, но не считаю абсолютно исключенным, что наряду с этими коллективными осадками, не содержащими в себе ничего индивидуально определенного, могут иметь место и индивидуально определенные факты наследования памяти.)

          Итак, в бессознательном мужчины существует унаследованный коллективный образ женщины, с помощью которого он постигает природу женщины. Этот унаследованный образ есть третий важный источник женственности души.

          Как уже успел убедиться читатель, речь идет совсем не о философском и тем более не о религиозном понятии души, а о психологическом признании существования полусознательного психического комплекса, обладающего отчасти автономной функцией. Само собой понятно, что такая констатация имеет ровно столько (много или мало) общего с философским или религиозным понятием «души», сколько психология – с философией и религией. Я не хотел бы вдаваться здесь в «спор факультетов» и пытаться доказывать философу или теологу, чем является на самом деле то, что он понимает под «душой». Но я должен отказать обоим в праве предписывать психологу, что ему следует понимать под «душой». Свойство личного бессмертия, которым религиозное миропонимание так любит наделять душу, наука может признать лишь в качестве психологического феномена, заключающегося для науки в понятии автономии. Свойство личного бессмертия, согласно первобытным представлениям, никоим образом не присуще душе, а уж бессмертие само по себе – и подавно. Однако, вопреки этому недоступному науке представлению, можно сказать, что «бессмертие» означает прежде всего просто психическую деятельность, перешагивающую границы сознания. Выражение «по ту сторону могилы или смерти» с точки зрения психологии означает «по ту сторону сознания» и даже не может означать ничего другого, поскольку высказывания о бессмертии исходят всегда только от живого человека, который в качестве такового все равно не в таком положении, чтобы говорить, будучи «по ту сторону могилы».

          Автономия душевного комплекса, естественно, поддерживает представление о невидимом, личностном существе, которое живет якобы в одном из наших различных миров. Поскольку, таким образом, деятельность души воспринимается как деятельность самостоятельного существа, которое якобы не привязано к нашей бренной телесности, легко может возникнуть впечатление, что это существо вообще живет само по себе – может быть, в каком-нибудь мире невидимых вещей. Безусловно, нельзя упускать из виду, что раз некое самостоятельное существо невидимо, это одновременно должно означать и его бессмертие. Свойство бессмертия, пожалуй, должно быть обязано своим существованием другому, уже упомянутому факту, а именно – своеобразному историческому аспекту души. Райдер Хаггард дал, пожалуй, одно из лучших изображений этого характера в «She'! Когда буддисты утверждают, что по мере самосовершенствования на пути интроекции (Verinnerlichung) у человека начинают возникать воспоминания о предыдущих инкарнациях, то они соотносят себя, видимо, с тем же самым психологическим фактом, хотя с той разницей, что они приписывают исторический фактор не душе, а самости. Это целиком соответствует прежней, совершенно экстравертной духовной установке Запада – эмоционально (и традиционно) приписывать бессмертие душе, которую более или менее отличают от своего Я и которая притом разведена с Я своими женскими качествами. Было бы совершенно логично, если бы у нас благодаря углублению интровертной духовной культуры, до сих пор бывшей в небрежении, произошло преображение, приближающееся к восточной духовности, когда свойство бессмертия переместится от двусмысленной фигуры души (anima) к самости. Ведь главным образом эта переоценка внешнего, материального объекта констеллирует в глубинах духовную и бессмертную фигуру (естественно, в целях компенсации и саморегуляции). В сущности, исторический фактор присущ не просто архетипу женского начала, но всем архетипам вообще, т. е. всем наследственным единствам, духовным и телесным. Ведь наша жизнь – то же самое, чем она была от века. Во всяком случае, в наших чувствах нет ничего бренного, ибо те же самые физиологические и психологические процессы, которые были свойственны людям и сотни тысяч лет назад, все еще действуют и дают внутреннему чувству глубинную интуицию «вечно длящейся» непрерывности живущего. Наша самость как средоточие нашей жизненной системы, однако, не только содержит осадок и сумму всей прожитой жизни, но и является исходным пунктом, материнской землей, чреватой всей будущей жизнью, предощущение которой так же ясно дано внутреннему чувству, как исторический аспект. Из этих психологических оснований легитимным образом исходит идея бессмертия.

          В восточных воззрениях отсутствует понятие анимы, каким мы установили его здесь, равно как и логическое понятие персоны. Это, конечно же, не может быть случайным, ибо, как я уже дал понять выше, между персоной и анимой существует компенсаторное отношение.

          Персона есть сложная система отношений между индивидуальным сознанием и социальностью, удобный вид маски, рассчитанной на то, чтобы, с одной стороны, производить на других определенное впечатление, а с другой – скрывать истинную природу индивидуума. Что последнее излишне, может утверждать лишь тот, кто до того идентичен своей персоне, что уже не знает самого себя, а что не нужно первое, может вообразить лишь тот, кто и понятия не имеет об истинной природе своего ближнего. Социум ожидает и даже обязан ожидать от каждого индивидуума, что тот как можно лучше будет играть отведенную ему роль; что тот, например, кто является священником, будет не только объективно выполнять свои должностные обязанности, но и в любое время и при любых обстоятельствах будет беспрекословно играть роль священника. Социум требует этого как своего рода гарантии; каждый должен быть на своем месте: один – сапожника, другой – поэта. Не предусмотрено, чтобы он был тем и другим. Быть тем и другим нежелательно также потому, что в этом есть что-то жуткое. Ведь такой человек был бы «другим», чем остальные люди, – не совсем надежным. В академическом мире он был бы «дилетантом», в политике – «непредсказуемой» фигурой, в религии – «свободомыслящим'; короче, на него пало бы подозрение в ненадежности и дефектности, ибо социум убежден, что только тот сапожник, который не занимается поэзией, производит фирменную, хорошую обувь. Определенность личностной наружности – практически важная вещь, ибо средний человек, только и известный социуму, должен с головой уйти в одно дело, чтобы добиться чего-нибудь стоящего, а два дела зараз – это было бы для него уж чересчур. Без сомнения, наш социум настроен именно на такие идеалы. Поэтому неудивительно, что любой, кто хочет чего-то добиться, обязан учитывать эти ожидания. Естественно, невозможно, будучи индивидуальностью, без остатка раствориться в этих ожиданиях, поэтому построение искусственной личности становится настоятельной необходимостью. Требования приличий и добрых нравов довершают мотивацию удобной маски. Тогда под этой маской возникает то, что называется «частной жизнью». Этот уже набивший оскомину разрыв сознания на две частенько до смешного различные фигуры – радикальная психологическая операция, которая не может пройти бесследно для бессознательного.

          Построение коллективно пригодной персоны означает сильную уступку внешнему миру, истинное самопожертвование, которое прямо-таки принуждает Я к идентификации с персоной, так что на самом деле есть люди, которые думают, будто являются тем, что собою представляют. Однако «бездушность» такой установки – лишь видимость, ибо бессознательное ни при каких условиях не переносит это смещение центра тяжести. Критически взглянув на такие случаи, мы обнаружим, что обладание превосходной маской внутренне компенсируется «частной жизнью». Благочестивый Драммонд как-то посетовал на то, что «плохое настроение есть бремя благочестивого». Естественно, тот, кто выстраивает себе слишком хорошую персону, расплачивается за это возбужденностью чувств. У Бисмарка были припадки истеричного плача, у Вагнера – переписка по поводу шелковой завязки шлафрока, Ницше писал письма «милой Ламе», Гёте вел беседы с Эккерманом и т. д. Но есть вещи более тонкие, чем банальные «lapsus'ы героев. Я однажды свел знакомство с человеком, достойным глубокого уважения, – его без труда можно было назвать святым – я три дня ходил вокруг него и никак не мог обнаружить в нем хотя бы некоторые слабости, присущие смертным. Мое чувство неполноценности угрожающе возросло, и я уже начал было всерьез подумывать о том, чтобы исправиться. Но на четвертый день меня консультировала его жена... С тех пор со мной больше ничего подобного не случалось. Из этого я извлек урок: каждый, кто идентифицируется с персоной, может предоставить своей жене воплощать собой все неудобное, причем жена этого не заметит, но расплатится за свое самопожертвование тяжелым неврозом.

          Эта идентификация с социальной ролью – щедрый источник неврозов вообще. Человек не может безнаказанно отделаться от самого себя в пользу искусственной личности. Уже только попытка этого обыкновенно вызывает бессознательные реакции, настроения, аффекты, фобии, навязчивые представления, слабости, пороки и т. д. Социально «сильный мужчина» в «частной жизни» – чаще всего дитя по отношению к состоянию собственных чувств, его общественная дисциплинированность (которой он так настойчиво требует от других) в частной жизни жалко буксует. Его «любовь к своей профессии» дома обращается в меланхолию; его «безупречная» публичная мораль под маской выглядит поразительно – мы уже говорим не о поступках, а только о фантазиях; впрочем, жены таких мужей могли бы рассказать об этом кое-что; его самозабвенный альтруизм... его дети смотрят на это иначе.

          В той мере, в какой мир побуждает индивидуума к идентификации с маской, индивидуум подвержен воздействию изнутри. «Высокое стоит на низком», – говорит Лаоцзы. Изнутри навязывается противоположное, выходит даже так, как будто бессознательное подавляет Я с той самой силой, с какой последнее притягивается персоной. Непротивление воздействию снаружи, т. е. по отношению к искусу персоны, означает аналогичную слабость внутри – по отношению к влияниям бессознательного. Внешне играется эффектная и сильная роль, внутри развивается женоподобная слабость по отношению ко всем влияниям бессознательного; настроение и расположение духа, боязливость, даже феминизированная сексуальность (кульминирующаяся в импотенции) постепенно берут верх.

          Персона, идеальный образ мужчины, каким он должен быть, компенсируется внутри женской слабостью, и как внешне индивидуум играет роль сильного мужчины, так внутри он становится бабой, анимой, ибо именно анима противостоит персоне. Но поскольку для экстравертного сознания внутреннее темно и непроглядно, и, кроме того, о своих слабостях думают тем меньше, чем больше идентичность с персоной, то и противоположность персоны, анима, целиком остается во мраке и потому сразу проецируется, благодаря чему герой оказывается под каблуком жены. Если прирост власти анимы значителен, то жена плохо переносит мужа. Она становится неполноценной и тем самым дает мужу желанное доказательство того, что не он, герой, неполноценен в «частной жизни», а его жена. У жены зато есть столь притягательная для многих иллюзия, что она вышла замуж по меньшей мере за героя, не думая о своей собственной никчемности. Эту игру иллюзии часто называют «содержанием жизни».

          Для достижения индивидуации, самоосуществления человеку необходимо уметь различать, чем он кажется себе и другим, и точно так же для той же самой цели человек должен отдавать себе отчет в том, что он находится в невидимой системе отношений к бессознательному, т. е. к аниме, чтобы уметь отличать себя от нее. От бессознательного вообще отличить себя невозможно. Когда дело касается персоны, естественно, легко объяснить кому-либо, что он и его служба – две разные вещи. Зато от анимы можно отличить себя лишь с трудом, и именно потому, что она невидима. Ведь прежде всего у людей появляется даже предрассудок, будто все то, что происходит изнутри, коренится в крови. «Сильный мужчина», может быть, согласится с нами, что на самом деле в своей «частной жизни» он угрожайюще недисциплинирован, но это именно его слабость, с которой он в определенной мере объявляет себя солиидарным. Этой тенденции, конечно, подвержена наследственная часть культуры, которой не следует пренебрегать. Если же он признает, что его идеальная персона ответственна за совсем не идеальную аниму, то его идеалы будут поколеблены, мир станет двусмысленным. Им овладеет сомнение в чистоте добрых дел, хуже того, сомнение в собственных добрых намерениях. Если поразмыслить о том, с какими мощными историческими предпосылками связана наша сокровеннейшая идея добрых намерений, то станет ясно, что в свете нашего прежнего мировоззрения приятнее упрекать себя в личной слабости, чем колебать идеалы.

          Но поскольку бессознательные факторы – столь же детерминирующие явления, как и величины, регулирующие жизнь социума, и первые столь же коллективны, как последние, то я могу с тем же успехом научиться различать, чего хочу я и что мне навязывается бессознательным, с каким могу понимать, чего требует от меня служба и чего желаю я. Поначалу, конечно, ощущаются лишь несовместимые требования снаружи и изнутри, а Я стоит между ними, как между молотом и наковальней. Перед этим Я, которое по большей части не более чем просто игрушка внешних и внутренних требований, стоит, однако, некая трудноуловимая инстанция, которую я ни под каким предлогом не хочу называть двусмысленным именем «совесть», несмотря на то что само слово в лучшем его понимании, наверное, превосходно могло бы обозначать эту инстанцию. Что у нас сделалось с «совестью», с непревзойденным юмором изобразил Шпиттелер. Поэтому надо бы по возможности избегать соседства этого понятия» Наверное лучше постараться представить себе, что эта трагическая игра противоположностей между внутренним и внешним (изображенная в Иове и Фаусте как спор с Богом), в сущности, есть энергетизм процесса жизнедеятельности, то напряжение между противоположностями которое необходимо для саморегуляции. Как бы ни были различны в исполнении и намерении эти противоположные силы, они, в сущности, означают жизнь индивидуума и на нее нацелены; они колеблются вокруг этой жизни, как вокруг оси весов. Именно потому, что они соотнесены друг с другом, они и объединяются в некоем центральном чувстве, которое, так сказать, необходимым образом, вольно или невольно рождается в самом индивидууме, а потому и предощущается им. У человека есть ощущение того, чем нужно быть и чем быть можно. Отклонение от этой интуиции означает заблуждение, ошибку или болезнь.

          Видимо, это не случайность, что от слова «персона» происходят наши современные понятия «личностный» (personlich) и «личность» (Personlichkeit). Насколько я могу утверждать о своем Я, что оно личностно или является личностью, настолько же я и о своей персоне могу сказать, что она – личность, с которой я себя более или менее идентифицирую. Тот факт, что в таком случае у меня будет, собственно, две личности, вовсе не удивителен, поскольку любой автономный или хотя бы только относительно автономный комплекс имеет свойство являться в качестве личности, т. е. персонифицированно. Легче всего, пожалуй, это можно заметить в так называемых спиритических явлениях автоматического письма и тому подобном. Получившиеся предложения всегда являются личностными высказываниями и излагаются от первого лица, как если бы за каждой записанной частью предложения тоже стояла личность. Поэтому наивный рассудок тотчас непременно подумает о духах. Подобное, как известно, можно наблюдать и в галлюцинациях душевнобольных, хотя эти галлюцинации часто еще более явно, чем записи спиритов, суть просто мысли или фрагменты мыслей, связь которых с сознательной личностью часто сразу очевидна.

          Склонность относительно автономных комплексов непосредственно персонифицироваться и есть та причина, по которой персона выступает «личностно» в такой степени, что Я без особого труда может начать сомневаться в том, какова его «настоящая» личность.

          То, что относится к персоне и вообще ко всем автономным комплексам, относится и к аниме – она тоже личность и по этой причине с такой легкостью может быть проецирована на женщину, т. е., покуда она бессознательна, она проецируется всегда, ибо все бессознательное проецируется. Первой носительницей этого душевного образа, очевидно, всегда выступает мать, позднее это те женщины, которые возбуждают чувства мужчины, все равно, в позитивном или негативном смысле. Поскольку мать – первая носительница этого душевного образа, то отделение от нее – сколь деликатное, столь же и важное дело высочайшего воспитательного значения. Поэтому уже у дикарей мы находим множество обычаев, организующих это отделение. Простого взросления и внешнего отделения недостаточно, нужны еще совершенно особое посвящение в мужчины и церемонии второго рождения, чтобы по-настоящему реализовать отделение от матери (а тем самым от детства).

          Как отец выступает в качестве защиты от опасностей внешнего мира и тем самым становится для сына образчиком персоны, так и мать для него – защита от опасностей, угрожающих его душе из мрака. Поэтому при посвящении в мужчины проходящий инициацию получает наставления относительно потусторонних вещей, благодаря чему оказывается в состоянии отказаться от материнской защиты.

          Современный культурный человек оказался лишенным этой, несмотря на всю первобытность, в сущности, превосходной воспитательной меры. Следствием этого является то, что анима в форме материнского imago переносится на женщину – с тем результатом, что, едва женившись, мужчина становится ребячливым, сентиментальным, зависимым, послушным, а в противном случае – вспыльчивым, деспотичным и обидчивым, постоянно раздумывающим о престиже своей превосходной мужественности. Последнее, естественно, есть просто обратная сторона первого. Защита от бессознательного, которую означала мать, у современного человека осталась ничем не замененной, в результате чего он бессознательно так формирует свой идеал брака, что жене приходится максимально брать на себя магическую материнскую роль. Под покровом такого идеально замкнутого брака он, собственно, ищет у матери защиту и, таким образом, соблазненный, идет навстречу женскому инстинкту обладания. Страх мужчины перед темной непредсказуемостью бессознательного предоставляет женщине иллегитимную власть и делает брак столь «интимной общностью», что он постоянно грозит взорваться от внутреннего напряжения – или с тем же успехом делает из чувства протеста противоположное.

          Мне кажется, некоторым современным людям следовало бы понять свое отличие не только от персоны, но также и от анимы. Поскольку наше сознание – в соответствии с западной традицией – обращено главным образом наружу, то внутренние вещи остаются во мраке. Но эту сложность легко преодолеть следующим путем: попытаться однажды столь же концентрированно и критически посмотреть на тот психический материал, который проявляется не снаружи, а в частной жизни. Поскольку люди привыкли стыдливо замалчивать эту другую сторону (возможно, даже трепеща перед своей женой, ибо она может предать все огласке), а если уж она разоблачена, покаянно признаваться в своих «слабостях», то обыкновенно в качестве единственного воспитательного метода признается следующий: эти слабости по возможности подавляют или вытесняют или хотя бы скрывают от публики. Но ведь это совсем не выход из положения.

          Что нам, в сущности, следует делать, я, пожалуй, разъяснил лучше всего на примере персоны. Там все ясно и четко, в то время как с анимой для нас, западных людей, все темно.) Когда анима в значительной степени перечеркивает добрые намерения сознания, выступая в качестве мотива такой частной жизни, которая плохо сочетается с блистательной персоной, то здесь происходит то же самое, что делает наивный человек, не имеющий представления о персоне и потому наталкивающийся на мучительные сложности жизни. Есть такие люди с неразвитой персоной – «канадцы, то не знают показной вежливости Европы», – которые из одной публичной «gaffe» (СНОСКА: Неловкости, бестактности, промаха, (фр.) сами того не ведая, попадают в другую, совершенно бесхитростно и невинно, душевные надоедалы, или трогательные дети, или, если это женщины, внушающие страх своей бестактностью тени Кассандры, вечно не так понимающие, не ведающие, что творят, и потому всегда рассчитывающие на прощение; они не видят мир, а только грезят его. Вот примеры, на которых мы можем видеть, как действует оставшаяся в небрежении персона и что нужно делать, чтобы преодолеть эту беду. Такие люди могут избежать разочарований и страданий всякого рода, сцен и актов насилия, лишь когда они научатся понимать, как следует вести себя в обществе. Им надо научиться понимать, чего ожидает от них социум; они должны увидеть, что в мире есть обстоятельства и лица, которые намного их превосходят; они должны знать, что означают их поступки для другого, и т. д. Это, конечно, учебный план для младших классов, для тех, кто соответствующим образом сформировал свою персону. Если же мы теперь повернем дело другой стороной и поставим лицом к аниме обладателя блистательной персоны, сравнив его с человеком без персоны, то увидим, что первый так же хорошо осведомлен в отношении анимы и ее проблем, как второй – в отношении мира. Употребление, какое оба дают своим знаниям, естественно, может быть злоупотреблением, даже в высшей степени вероятно, что оно им будет.

          Человека с персоной, естественно, ни в малейшей степени не убедит точка зрения, признающая существование внутренних реальностей, так же как иного – реальность мира, имеющая для него только ценность забавной или фантастической игры. Но факт внутренних реальностей и его безусловное признание являются, конечно, conditio sine qua nоn (СНОСКА: Необходимым условием (лат.) для серьезного подхода к проблеме анимы. Если внешний мир для меня – только фантом, то как же мне тогда всерьез пытаться построить сложную систему отношений и приспособлений к нему? Равным образом позиция: внутреннее – «это только фантазия» – никогда не послужит для меня поводом воспринимать манифестации моей анимы как что-то иное, нежели дурацкие слабости. Но если я встану на ту точку зрения, что мир есть снаружи и внутри, что реальность подобает как внешнему, так и внутреннему, то я, будучи последовательным, должен буду рассматривать и те расстройства и неблагоприятные влияния, которые идут ко мне изнутри, как симптом недостаточной адаптации к условиям внутреннего мира. Как синяки, полученные простаком на улице, не исчезают от морального вытеснения, так же мало толку от того, чтобы с резиньяцией записывать на свой счет слабости как таковые. Здесь есть причины, намерения и следствия, в которые могут вмешаться воля и понимание. Возьмем, например, того «незапятнанного» человека чести и радетеля за общественное благо, перед которым жена и дети трепещут из-за его вспышек гнева и вспыльчивого своенравия. Что делает анима в этом случае?

          Мы это тотчас заметим, если предоставим событиям идти своим естественным ходом: жена и дети становятся ему чужими; вокруг него образуется вакуум. Поначалу он станет жаловаться на бездушие своей семьи и по возможности будет вести себя еще хуже, чем раньше. Это сделает отчуждение абсолютным. Если теперь еще не все добрые гении покинули его, то через некоторое время он заметит свою изоляцию и в своем одиночестве начнет понимать, каким образом он произвел этот разрыв. Возможно, он удивленно спросит себя: «Что за демон в меня вселился?» – естественно, не заметив смысла этой метафоры. За этим последуют покаяния, примирение, забвение, вытеснение, а потом – новая вспышка. Анима очевидным образом пытается форсировать разрыв. Такая тенденция, разумеется, не отвечает ничьим интересам. Анима протискивается в середину, как ревнивая любовница, стремящаяся отбить мужчину у его семьи. Служба или иная выгодная социальная позиция могут делать то же самое; но там-то мы понимаем, в чем сила соблазна. Но где анима берет такую власть, чтобы пользоваться такой сильной притягательностью? По аналогии с персоной за этим должны скрываться ценности или иные важные и влиятельные вещи, такие, как соблазнительные посулы. В эти моменты нужно остерегаться рационализации. Так и подмывает думать, что наш человек чести высматривает себе другую женщину. Это вполне возможно, даже может быть подстроено анимой как эффективное средство достижения цели. Можно ошибиться, принимая такую подстроенность за самоцель, ибо незапятнанный человек чести, женившийся корректно и законно, так же корректно и законно может развестись, что ни на грош не изменит его основную установку. Старый портрет будет просто заново обрамлен.

          Фактически такая подстроенность – весьма частый способ осуществить разрыв и затруднить окончательное разрешение. Поэтому, видимо, разумнее было бы не считать, что столь естественная возможность имеет конечной целью разрыв. Отсюда представляется более уместным расследовать подоплеку тенденций анимы. Первый шаг к этому – то, что я назвал бы объективацией анимы, а именно – категорический отказ от тенденции к разрыву как к проявлению собственной слабости. Как только это произошло, можно в некотором смысле поставить перед анимой вопрос: «Почему ты хочешь этого разрыва'? Ставить вопрос столь личностно – большое преимущество: ведь благодаря этому познается личность анимы и становится возможным отношение к ней. Чем более личностно к ней подойти, тем лучше.

          Тому, кто привык подходить ко всему чисто интеллектуально и рационалистически, это может показаться прямо-таки смехотворным. Конечно, было бы более чем абсурдным, если бы кто-то захотел в некотором смысле вступить в диалог со своей персоной, которую он признает лишь как способ психологического отношения. Но это абсурдно только для того, у кого есть персона. У кого же ее нет, тот в этом пункте не более чем дикарь, который, как известно, лишь одной ногой стоит в том, что мы обыкновенно обозначаем как реальность; другой ногой он стоит в мире духов, который для него по-настоящему реален. В обыкновенном мире наш образцовый случай – современный европеец, в мире же духов – дитя палеолита. Поэтому европейцу придется примириться со своего рода доисторической школой для младших классов, пока он не получит верное представление о силах и факторах другого мира. Вот почему самое верное, что он может сделать, – это рассматривать фигуру анимы как автономную личность и ставить перед ней личностные вопросы.

          Мне кажется, это реальная техника. Как известно, у любого человека есть, так сказать, не только такая странность, но и способность – разговаривать с самим собой. В каждом случае щепетильной дилеммы мы – во весь голос или тихо – ставим себе (а кому же еще?) вопрос: «Что я должен делать?» И мы (а кто же еще?) даже отвечаем на него. В намерении познакомиться с глубинами своего существа нам и дела мало до того, что мы в известном смысле живем в метафоре. Мы должны терпеливо переносить как символ нашей собственной дикарской отсталости (или, слава богу, еще оставшейся естественности) тот факт, что мы, как те негры, лично беседуем со своей «змеей». Поскольку психика отнюдь не единство, а противоречивая множественность комплексов, то диссоциация, необходимая для разбирательства с анимой, не будет для нас слишком обременительна. Все искусство состоит лишь в том, чтобы дать невидимому визави проявить себя, на миг предоставить в его распоряжение своего рода речевой механизм, не впадая при этом в отвращение, естественным образом возникающее перед такого рода игрой с самим собой, кажущейся абсурдной, или в сомнение в «подлинности» голоса визави. Как раз последний пункт наиболее важен в техническом отношении. Ведь мы до такой степени привыкли идентифицировать себя со своими мыслями, что всегда подразумеваем, будто мы сами их авторы. И часто это, как ни странно, именно самые невозможные мысли, за которые мы ощущаем величайшую субъективную ответственность. Если бы люди больше осознавали, каким строгим универсальным законам подчиняются даже самые дикие и произвольные фантазии, то, возможно, они быстрее осознали бы необходимость рассматривать именно такие мысли как объективные события, точно так же, как сновидения, которые никто ведь не принимает за преднамеренные и умышленные изобретения. Безусловно, требуются величайшие объективность и непредубежденность, чтобы дать «другой стороне» возможность проявлять ощутимую психическую активность. В силу вытесняющей установки сознания эта другая сторона была принуждена к чисто непосредственным, симптоматическим манифестациям по большей части эмоционального рода, и только в моменты неуправляемого аффекта фрагменты понятийных или образных содержаний бессознательного выносились на поверхность – конечно, с тем неизбежным побочным эффектом, что Я мгновенно идентифицировалось с этими манифестациями, чтобы, само собой разумеется, немедленно вслед за этим отозвать их. Кому-то ведь действительно иногда кажется невероятным, что в аффекте можно выразить все. Но, как известно, это знание легко забывается или даже отвергается. С этими механизмами девальвации и отречения, естественно, надо считаться, если есть желание настроить себя объективно. Привычка вмешиваться, исправлять и критиковать уже традиционно очень сильна и, как правило, еще усиливается страхом, в котором, в свою очередь, невозможно сознаться ни другим, ни самому себе, страхом перед начиненными взрывчаткой истинами, опасными познаниями, неприятными констатациями, in summa (СНОСКА: Короче говоря, в общем (лат.) перед всеми теми вещами, которые столь многих людей побуждают бежать от пребывания наедине с собой как от чумы. Говорят, что заниматься самим собой эгоистично и «вредно для здоровья» – «свое собственное общество – наихудшее; от этого впадают в меланхолию» – вот превосходные свидетельства, которые выдаются нашим человеческим качествам. Но они кажутся западному духу настоящими. Кто думает так, тот, очевидно, никогда не сможет вообразить, что за удовольствие получают другие от общества таких грязнуль и трусишек. Исходя из того факта, что частенько в аффекте эти истины невольно предоставляют высказывать другой стороне, можно посоветовать как раз аффект-то и использовать, чтобы дать другой стороне возможность высказаться. Можно поэтому сказать также, что нужно упражняться в искусстве говорить самому себе из аффекта и в его рамках, как если бы аффект сам говорил без оглядки на нашу разумную критику. Пока аффект говорит, от критики надо воздерживаться. Но как только он высказал свои жалобы, его следует на совесть покритиковать – так, как если бы этим визави был настоящий, близкий нам человек. И пусть дело на этом не остановится, а взаимные реплики будут следовать друг за другом до тех пор, пока дискуссия не закончится к удовлетворению сторон. Удовлетворителен результат или нет – об этом судить только субъективной интуиции. Бесполезно, разумеется, в чем либо себя обманывать. Мучительная честность по отношению к самому себе и удержание от опрометчивых упреждений того, что могла бы сказать другая сторона, суть необходимые условия этой техники воспитания анимы.

          Однако со свойственным нам, западным людям, страхом перед другой стороной не все так просто. Ведь этот страх не совсем безоснователен, совершенно невзирая на то, что он реален. Нам хорошо понятен страх ребенка и дикаря перед лицом огромного, незнакомого мира. Этот страх есть и у нас, на нашей детской изнанке, где мы тоже соприкасаемся с огромным, незнакомым миром. Но мы обладаем только аффектом, не зная, что он и есть страх перед миром, ибо этот мир невидим. У нас на этот счет имеются либо просто теоретические предубеждения, либо суеверные представления. Даже в присутствии иных образованных людей невозможно вести речь о бессознательном, чтобы тебя не обвинили в мистицизме. Обоснован же этот страх постольку, поскольку то, что выдает другая сторона, колеблет наше рациональное мировоззрение с его научными и моральными гарантиями, в которые столь горячо верят (потому что они сомнительны). Если бы этого можно было избежать, то эмфатическое «quieta поп movere» (СНОСКА: Не нарушать (общественного) спокойствия (лат.) филистера было бы единственной достойной рекомендации истиной; тем самым я хотел бы настоятельно подчеркнуть, что никому не советую принимать изложенную выше технику в качестве чего-то необходимого или даже полезного – во всяком случае, никому, кто не прибегает к этому, движимый нуждой. Как уже сказано, имеется множество уровней, и есть старики, умирающие грудными младенцами, а еще в 1927 году по рождении Господнем появлялись на свет троглодиты. Есть истины, которые истинны лишь послезавтра, и такие, что были истинны еще вчера, – а некоторые неистинны ни в какое время.

          Я могу, однако, представить себе, что кто-нибудь станет пользоваться такой техникой из, так сказать, священного любопытства – например, подросток, который захотел бы получить крылья не потому, что у него парализованы ноги, а потому, что тоскует по солнцу. Но человек взрослый, слишком многие иллюзии которого рассыпались в прах, пожалуй, лишь вынужденно решится на то, чтобы внутренне унизиться и поступиться собой и заново покорно перенести детские страхи. Непросто ведь стоять между дневным миром поколебленных идеалов, ставших сомнительными ценностей и ночным миром якобы бессмысленной фантастики. Ужас такого положения и впрямь столь силен, что нет, наверное, никого, кто не хватался за какую-нибудь гарантию, даже если это «шаг назад» – например, к матери, которая укрывала в детстве от ночных страхов. Кто боится, тот нуждается в зависимости, как ослабевший – в опоре. Поэтому уже первобытный дух, движимый глубочайшей психологической необходимостью, породил религиозные учения, воплощавшиеся в колдунах и жрецах. Extra ecclesiam nulla salus (СНОСКА: Вне церкви нет спасения (лат.) – истина, актуальная еще и сегодня – для тех, которые еще способны вернуться к церкви. Для тех немногих, которые на это неспособны, остается только зависимость от человека – зависимость более смиренная или более гордая, опора более слабая или более надежная, нежели какая-нибудь другая, – так мне хочется думать. Что же сказать о протестанте? У него нет ни церкви, ни священника, у него есть только Бог – но даже Бог становится сомнительным.

          Читатель, должно быть, с удивлением задаст себе вопрос: «Но что же продуцирует анима, если нужна такая перестраховка, чтобы разбираться с ней?» Я порекомендовал бы читателю так изучать сравнительную историю религий, чтобы он наполнил мертвые для нас сведения эмоциональной жизнью, которая была внутренним опытом живших этими религиями. Тем самым он получит представление о том, какова жизнь на другой стороне. Древние религии с их возвышенными и смешными, добрыми и жестокими символами ведь не с неба упали, а возникли из той же человеческой души, которая живет в нас и сейчас. Все эти вещи в их праформах живут в нас и в любое время могут с разрушительной силой на нас обрушиться – в виде массовых суггестий, против которых беззащитен отдельный человек. Наши страшные боги сменили лишь имена – теперь они рифмуются на «-изм». Или, может быть, кто-то осмелится утверждать, будто мировая война или большевизм были остроумным изобретением? Как мы живем во внешнем мире, где в любой момент может затонуть континент, сместиться полюс, вспыхнуть новая эпидемия, так и в нашем внутреннем мире в любой момент может произойти нечто подобное, только, конечно, в форме идеи, но с не менее опасными и непредсказуемыми последствиями. Неумение адаптироваться к этому внутреннему миру – столь же тяжкое по последствиям упущение, как и невежество и неловкость во внешнем мире. И лишь ничтожно малая часть человечества, живущая главным образом на том густонаселенном полуострове Азии, что омывается водами Атлантики (СНОСКА: Имеется в виду, очевидно, Европа как часть Евразии.), и называющая себя «образованными людьми», вследствие недостаточного контакта с природой напала на мысль о том, что религия – это вид своеобразного духовного расстройства, предназначение которого непостижимо. Из безопасного далека, например из Центральной Африки или Тибета, дело, несомненно, выглядит так, будто эта ничтожно малая часть спроецировала неосознаваемый ею «derangement mental» (СНОСКА: Психическое расстройство (фр.) на еще инстинктивно-здоровые народы.

          Поскольку вещи внутреннего мира субъективно воздействуют на нас тем сильнее, чем они бессознательней, постольку тому, кто хочет добиться в своей собственной культуре дальнейшего прогресса (а разве всякая культура не начинается с отдельного человека?), необходимо объективировать воздействия анимы, а затем попробовать понять, какие содержания составляют основу этих воздействий. Тем самым он получит возможность адаптации и защиту от невидимого. Такая адаптация, конечно, не может быть удачной без уступок условиям, представляемым обоими мирами. Из учета требований мира, идущих изнутри и снаружи, точнее говоря, из их конфликта, выявляются возможное и необходимое. К сожалению, наш западный дух вследствие недостатка культуры в этом отношении еще не нашел понятия для выражения единения противоположностей на срединном пути – этой наиважнейшей определяющей части внутреннего опыта, не говоря уже об имени, которое можно было бы сделать пристойным соратником китайского Дао. Это одновременно и глубоко индивидуальное событие, и наиболее универсальное, закономерное проявление смысла живого существа.

          В ходе предыдущего изложения я принимал в расчет исключительно мужскую психологию. Анима в качестве категории женского рода есть фигура, компенсирующая исключительно мужское сознание. У женщин же такая компенсирующая фигура носит мужской характер, поэтому ей подойдет такое обозначение, как анимус. Если совсем непростой задачей является описание смыслового содержания анимы, то теперь, когда нужно изложить психологию анимуса, трудности нагромождаются до почти непреодолимых размеров.

          Тот факт, что мужчина наивно приписывает себе реакции своей анимы, не понимая, что не должен идентифицировать себя с автономным комплексом, повторяется в женской психологии, но с гораздо большей силой. Факт идентификации с автономным комплексом – существенная причина сложности понимания и изложения, не говоря уже о неизбежной неосвещенности и неисследованности проблемы. Ведь мы все время наивно исходим из убеждения в том, что в нашем доме нет хозяина кроме нас. Поэтому наш рассудок должен сначала свыкнуться с мыслью о том, – что даже наша самая интимная душевная жизнь протекает в своего рода доме, у которого есть по меньшей мере двери и окна в мир, предметы или содержания коего хотя и действуют на нас, но нам не принадлежат. Многие с трудом могут осмыслить эту предпосылку, и с таким же трудом им удается действительно воспринять и вникнуть в тот факт, что ближние вовсе не обязательно обладают такой же психологией, как они сами. Возможно, читателю покажется, что последнее замечание излишне, потому что индивидуальные различия в общем все же осознаются людьми. Следует, однако, учитывать тот факт, что наша индивидуальная сознательная психология происходит из изначального состояния бессознательности, а потому и неразличения (обозначенного Леви-Брюлем как «participation mystique»). Поэтому сознание различенности есть относительно позднее приобретение человечества и, вероятно, относительно малый фрагмент неопределенно большого фона изначальной идентичности. Различение есть сущность и conditio sine qua nоn сознания. Поэтому все бессознательное неразличенно, и все, что происходит бессознательно, происходит на основе неразличенности, таким образом совершенно не различая свою принадлежность или непринадлежность самости. Заранее невозможно решить, происходит ли это со мной, с другим или с обоими. Чувство тоже не дает в этом отношении надежной основы.

          Нельзя, таким образом, ео ipso приписывать женщинам низшее сознание; оно просто другое, чем сознание мужчин. Но как женщинам часто бывают понятными вещи, до которых мужчине еще долго брести в потемках, так же, естественным образом, и у мужчины есть сферы опыта, которые для женщины еще пребывают в тени неразличения, – это главным образом те вещи, которые пока мало ее интересуют. Личностные отношения, как правило, для нее важнее и интереснее, нежели объективные факты и их взаимосвязи. Обширные области торговли, политики, техники и науки, все царство, где находит себе применение мужской дух, – все это попадает у нее в тень сознания, но зато она обладает детально разработанной осознанностью личностных отношений, бесконечная нюансировка которых от мужчин, как правило, ускользает.

          Поэтому мы можем ожидать от бессознательного женщины существенно иных аспектов, чем те, которые находим у мужчины. Если бы мне нужно было одним словом обозначить то, в чем состоит различие между мужчиной и женщиной в этом отношении, и, таким образом, то, что характеризует анимус в отличие от анимы, то я мог бы сказать только одно: если анима производит настроения, то анимус – мнения, и как настроения мужчины появляются на свет из темных глубин, так и мнения женщин основываются на столь же бессознательных, априорных предпосылках. Мнения анимуса очень часто имеют характер солидных убеждений, поколебать которые нелегко, или принципов, которые якобы неприкосновенно общеобязательны. Анализируя эти мнения, мы первым делом сталкиваемся с бессознательными предпосылками, существование которых нужно, однако, еще обосновать, т. е. эти мнения мыслятся так, словно такие предпосылки существовали. В действительности же эти мнения совсем не мыслятся, а берутся уже законченными и готовыми, и притом до такой степени фактически и непосредственно убедительно, что женщине даже и в голову не приходит сомневаться в них.

          Соблазнительно думать, что анимус, подобно аниме, персонифицируется в облике одного мужчины. Но, как показывает опыт, это верно лишь отчасти, в силу того, что неожиданно возникает обстоятельство, обусловливающее существенно другое сравнительно с мужчинами положение дел. А именно, анимус является не как одна персона, а скорее как множество. В повести Г. Дж. Уэллса «Christina Alberta's Father» героиня во всем своем поведении подчинена вышестоящей моральной инстанции, которая с неумолимой суровостью и отсутствием чувства юмора, сухо и точно в каждом случае говорит ей, что она сейчас делает и по каким мотивам. Уэллс называет эту инстанцию «court of conscience» (СНОСКА: Судом сознания (англ.). Это множество выносящих приговор судей, т. е. своего рода судебная коллегия, и есть персонификация анимуса. Анимус – нечто вроде собора отцов и иных авторитетов, которые ex cathedra (СНОСКА: Самвона; непререкаемо (лат.) произносят неоспоримые, «разумные» приговоры. Если бросить на дело более пристальный взгляд, то окажется, что эти взыскательные приговоры, видимо, представляют собой главным образом слова и мнения, быть может бессознательно вычитанные, начиная с детского возраста, из книг и собранные в канон образцовой истины, правильности и разумности; тезаурус предпосылок, которые везде, где отсутствует сознательное и компетентное решение (что случается сплошь да рядом), спешит на помощь со своим мнением. Эти мнения выступают то в форме так называемого здравого человеческого рассудка, то в форме глупых предрассудков, то в форме принципов, пародирующих воспитание: «Так всегда поступали в этом случае» или «Ведь любой тебе скажет, что так и так».

          Само собой разумеется, анимус проецируется так же часто, как и анима. Годные для проекции мужчины – это либо живые копии Господа Бога, знающие правильные ответы на все вопросы, либо непризнанные реформаторы, имеющие в своем распоряжении запас ходовых слов, в котором всякого рода слишком человеческое переведено в терминологию «богатого переживания». Характеристика анимуса все же будет неполной, если изобразить его исключительно как консервативную коллективную совесть; он – тоже реформатор, который, прямо противореча собственным правильным мнениям, питает необычайную слабость к темным, незнакомым словам, приятнейшим образом заменяющим одиозное размышление.

          Анимус, так же как и анима, – ревнивый любовник, способный поставить на место действительного человека мнение о нем, мнение, явно сомнительные основания которого никогда не подвергаются критике. Мнения анимуса всегда коллективны и стоят над индивидуумами и индивидуальными суждениями, точно так же как анима с ее антиципациями и проекциями чувства встает между мужчиной и женщиной. Для мужчины эти мнения – когда женщина привлекательна – имеют в себе нечто трогательно ребячливое, что подвигает его на благодетельную, наигранно отеческую назидательность; когда же женщина не затрагивает сентиментальных струн и потому от нее ожидается компетентность, а вовсе не трогательная беспомощность и глуповатость, то ее мнения, исходящие от анимуса, оказывают на мужчину раздражающее действие, главным образом из-за их слабой обоснованности – мол, слишком много мнения ради самого мнения; или: женщина, мол, хочет хотя бы иметь свое мнение и т. д. Здесь мужчины становятся язвительными: ведь неоспорим тот факт, что анимус всегда подманивает аниму, в силу чего всякая дальнейшая дискуссия становится невозможной (и, естественно, равным образом vice-versa) (СНОСКА: Наоборот (лат)

          У интеллектуальных женщин анимус вызывает аргументирование и страсть к рассуждениям, которые должны быть интеллектуальными и критичными, но которые в основном заключаются в том, чтобы второстепенный, неважный момент превращать в абсурдную суть дела. Или дискуссия, сама по себе ясная, до безнадежности запутывается из-за привнесения совершенно иной, не имеющей отношения к делу точки зрения. Сами того не подозревая, такие женщины прямо стремятся раздражать мужчину, тем самым еще больше подчиняясь анимусу. «К сожалению, я всегда права», – призналась мне одна такая женщина.

          Все эти сколь хорошо знакомые, столь же и неприятные явления происходят, однако, исключительно от экстраверсии анимуса. Он не относится к сознательной функции установления отношения, но в его задачу входит содействовать установлению отношения к бессознательному. Вместо того чтобы изобретать мнения о внешних ситуациях – ситуациях, о которых следовало бы поразмыслить сознательно, – анимус как функцию изобретения мнения нужно обратить внутрь, чтобы он помогал приходить в голову содержаниям бессознательного. Техника разбирательства с анимусом в принципе та же, что и в случае анимы, только здесь это мнения, к которым женщина должна отнестись критически – не для того, чтобы их вытеснить, а для того, чтобы, исследовав их происхождение, проникнуть в их темную подоплеку, где они в таком случае натолкнутся на пра-образы, точь-в-точь так, как мужчина в своем разбирательстве с анимой. Анимус есть своего рода осадок суммы опыта, полученного предками женщины по поводу мужчины, – и не только это: он еще и зачинающее творческое существо, правда не в форме мужского творчества, но как нечто порождающее что-то такое, что можно назвать зародышевое слово. Как мужчина дает своему творению как целому созданию родиться на свет из своего внутреннего женского начала, так и внутреннее мужское начало в женщине производит творческие зародыши, которые в состоянии оплодотворить женское начало мужчины. Это и есть, видимо, «femme inspiratrice» (СНОСКА: Вдохновительница (фр.) которая – в случае ошибки – может превратиться в человека, проявляющего бессмысленное упрямство и наставляющего в простейших вещах – «animus hound», (СНОСКА: Анимус-пёс (англ) как точно по смыслу перевела одна моя пациентка.

          Охваченной анимусом женщине всегда грозит опасность потерять свою женственность, свою хорошо прилаженную женскую персону, точно так же как мужчина в подобных обстоятельствах рискует феминизироваться. Такие психические изменения пола зиждутся исключительно на том, что функция, относящаяся к внутреннему миру, оборачивается наружу. Причина этой перевернутости – конечно, недостаточное или вовсе отсутствующее признание внутреннего мира, автономно противостоящего внешнему и предъявляющего столь же серьезные требования в отношении адаптации, как и внешний мир.

          Что же касается множественности анимуса в противовес единичности анимы, то мне представляется, что этот своеобразный факт есть коррелят сознательной установки. Сознательная установка женщины, в общем, много более замкнута в личностном отношении, нежели установка мужчины. Ее мир состоит из отцов и матерей, братьев и сестер, супругов и детей. Остальной мир состоит из подобных семей, которые обмениваются знаками внимания, а вообще интересуются, в сущности, сами собой. Мир мужчины – это народ, «государство», объединения интересов и т. д. Семья – лишь средство достижения цели, одно из оснований государства, а жена – необязательно эта жена (во всяком случае, не то, что она подразумевает, говоря «мой муж»). Всеобщее ему ближе, чем личностное, поэтому его мир состоит из множества координирующихся факторов, в то время как ее мир по ту сторону супруга заканчивается в своего рода космическом тумане. Поэтому у мужчины исступленная исключительность присуща аниме, а у женщины неопределенная мужественность – анимусу. В то время как мужчине предносится четко очерченный, многозначительный образ Цирцеи или Калипсо, анимус выражается прежде всего в летучих голландцах и иных неведомых пришельцах из мирского моря, всегда неопределенно-неуловимых, протеических и передвигающихся моторно. Эти образы появляются в основном в сновидениях, а в конкретной действительности это могут быть героические тенора, чемпионы по боксу, выдающиеся мужчины в далеких, неведомых городах.

          Оба этих расплывающихся на темном фоне дна образа (истинных, полугротескных «хранителей порога», употребляя помпезную теософскую наклейку) имеют почти неисчерпаемое число аспектов, которыми можно наполнить тома. Их сложные связи и переплетения богаты как мир и столь же огромны, как необозримое многообразие их сознательного коррелята – персоны. Они еще находятся в сфере двойственности полумрака, и мы еще можем непосредственно видеть, что автономный комплекс-анимы, как и анимуса, в сущности, представляет собой психологическую функцию, которая лишь благодаря своей автономии и неразвитости узурпировала или, вернее, до сих пор удерживала личность. Но мы уже видим возможность разрушить ее персонификацию, посредством осознанивания делая ее мостом, который должен быть перекинут к бессознательному. Поскольку мы не используем их преднамеренно в качестве функций, они еще суть персонифицированные комплексы. Но покуда они пребывают в этом состоянии, их следует также признать относительно самостоятельными личностями. Они не могут быть интегрированы в сознание, покуда их содержания неизвестны. Разбирательство с ними должно вывести их содержания на свет, и лишь когда выполнена эта задача и есть достаточная осведомленность сознания относительно разыгрывающихся в аниме процессов бессознательного, анима тоже будет реально восприниматься как простая функция.

          Я, конечно, не думаю, что теперь каждый читатель уже понял, что имеется в виду под анимусом и анимой. Но я надеюсь, что у него по крайней мере сложилось впечатление, что речь здесь ни в коем случае не идет о чем-то «метафизическом», а идет она об эмпирических фактах, которые с таким же успехом могут быть изложены и рациональным, абстрактным языком. Я, однако, намеренно избегал абстракций, потому что в этих вещах, которые до сих пор были недоступны для нашего опыта, совершенно неважно предъявить читателю интеллектуальную формулировку; гораздо важнее сообщить ему представление о фактических возможностях опыта. Никто не в состоянии по-настоящему понять эти вещи, если сам их не пережил. Поэтому для меня дело заключается скорее в том, чтобы наметить пути и возможности таких переживаний, нежели в том, чтобы находить интеллектуальные формулы, которые из-за недостатка опыта неизбежно останутся пустыми словесными призраками. К сожалению, многие люди заучивают слова наизусть, а в уме добавляют к этому переживания, чтобы потом, в соответствии со своим темпераментом, легкомысленно или критично похваляться ими. Здесь речь идет о новой постановке вопроса, о новой (и все же такой древней!) сфере психологического опыта, о которой мы лишь тогда сможем установить нечто относительно теоретически значимое, когда достаточное число людей узнает о соответствующих душевных явлениях. Сначала всегда обнаруживают только факты, а не теории. Теория складывается среди прочего в ходе дискуссии.

         


--
Автор Слепкова В.И., Костюкович А.А.
Напишите нам


[Комментировать]