Настройка шрифта В избранное Написать письмо

Филология

Глава седьмая. Территориальная и социальная дифференциация языка (Общее языкознание)

          В специальной лингвистической литературе широко распространено понятие общенародного языка, понятного для всего народа. Это понятие, однако, довольно неопределенно, так как под него нередко подводятся явления различной природы: 1) под общенародным языком понимают литературный язык, имеющий распространение в данном государстве, 2) общенародным языком называют иногда какое-либо распространенное койнэ, например, общегородское койнэ, 3) за общенародный язык часто выдают систему общих лексических и грамматических элементов, связывающих различные диалекты языка и дающих возможность их представителям договориться между собою. Такие общие элементы, конечно, не составляют живого языка и представляют собой некоторую, хотя и коммуникативно действенную, абстракцию.

          В связи с этим интересно привести некоторые высказывания Е. Д. Поливанова, который утверждал, что язык крупного коллектива не отличается абсолютным тождеством кооперативных связей и определял язык как тождество систем произносительно-звуковых символов, присущих участникам того или другого коллектива, определяемого наличием специальных кооперативных потребностей, что обусловливает потребность в общем и едином языке для этого коллектива. На фоне известных кооперативных связей можно обнаружить еще более тесные и специфические связи внутри отдельных групп [51, 55]. Соответственно этому, Е. Д. Поливанов считал необходимым внести в понятие тождества ассоциативных систем, которое обычно кладется в основу определения языка, признак относительности. «Есть тождество более или менее полное – у небольших, тесно связанных (внутри себя) групп и тождество – неполное – у всего (национального) коллектива, в который входят эти группы. В последнем случае «общий язык» обеспечивает лишь возможность взаимного понимания (да и то, строго говоря, лишь в пределах определенных тем – соответственно тому характеру кооперативных связей, который объединяет<451> всех членов данного коллектива), но отнюдь не единую характеристику системы языкового мышления (в фонетическом, морфологическом и т. п. отношениях)» [51, 56].

          Язык никогда не бывает абсолютно единым, так как наряду с факторами, способствующими формированию его единства, действуют факторы, создающие его неоднородность. Различные вариации языка принято делить на две группы – одни из них носят названия территориальных диалектов, другие известны как его социальные варианты.

          Территориальная дифференциация языкаПрежде чем перейти к рассмотрению различных более или менее частных аспектов узлового для данной проблематики понятия территориального диалекта, отметим два обстоятельства общего порядка. Во-первых, необходимо учитывать невозможность структурного определения языкового или диалектного статуса того или иного объединения (проблема: самостоятельный язык или диалект другого языка). По сравнению с неизбежно произвольным – в данном отношении – характером структурных критериев довольно твердую опору в этом отношении составляют критерии социологического порядка. Среди последних наиболее оперативными являются наличие (или, наоборот, отсутствие) взаимопонимаемости, единого литературного языка, а также единого самосознания народности. Во-вторых, следует иметь в виду, что территориальный диалект является исторически изменчивой, зависящей от уровня социального развития общества формой существования языка. Согласно определению В. М. Жирмунского, «диалект представляет единство не исконно данное, а сложившееся исторически в процессе общественно обусловленного взаимодействия с другими диалектами общенародного языка, как результат не только дифференциации, но и интеграции: единство развивающееся, динамическое, как о том свидетельствует характер изоглосс языковой карты, наглядно отражающей связь истории языка с историей народа» [32, 23]. Ни дифференциальные признаки диалекта, ни тенденции его развития не остаются тождественными для разных эпох. Так, если докапиталистические общественно-экономические формации постоянно способствуют диалектной дифференциации языка, то отношения эпохи капитализма, и особенно – социализма, делают диалекты категорией деградирующей и даже пережиточной. Мощным фактором постепенной элиминации диалектов являются национальные языки, начинающие складываться уже в процессе перехода от феодализма к капитализму. Строго говоря, сам термин «территориальный диалект» применим только к диалектам донациональной эпохи, так как в процессе ста<452>новления нации территориальные диалекты превращаются в диалекты территориально-социальные [68, 27].

          Основной причиной возникновения диалектных различий является ослабление связей и относительная изоляция различных группировок языковой общности. Поскольку язык представляет собой явление исторически изменяющееся, в нем постоянно зарождаются различные инновации, которые, возникнув первоначально в одном месте, затем постепенно распространяются. Как правило, однако, сколько-нибудь тесная связь между членами языковой общности затрудняется.

          В наиболее общем случае в роли факторов, затрудняющих возможности непосредственного общения, выступают факторы физико-географического порядка (ср. наличие горных хребтов, лесных и водных массивов, пустынных пространств и т. п.). В частности, К. Маркс отмечал тенденцию к образованию различия в языке первобытных племен, неизбежную при обширности занимаемой его носителями территории, и прямо указывал, что локальное разобщение в пространстве вело с течением времени к появлению различий в языке [3, 79]. Очень ярким примером действия этого фактора служит, например, глубокая диалектная дифференциация почти всех нахско-дагестанских языков, локализующихся в горных отрогах Большого Кавказа, многие из диалектов которых распадаются к тому же на большое число говоров и подговоров, характеризующих нередко отдельные кварталы аулов. Диалектные различия имеются в эстонском языке почти на каждом из островов, расположенных вблизи морского побережья Эстонии. Основной предпосылкой формирования горно-марийского и лугового марийского языков (вернее – диалектов) явилось разделение их ареалов массивом Волги.

          Затрудняющим языковое общение препятствием часто является административное деление территорий: государственное, феодальных земель и т. п. Так, размещение языка саамов по территории четырех государств – СССР, Финляндии, Норвегии и Швеции– послужило причиной образования довольно сильных различий между его диалектами. В очень многих случаях диалектный ландшафт языков отражает историческое членение страны на феодальные земли (это имеет место в немецком, итальянском, грузинском и других языках). Диалектной дифференциации языка способствует и существование определенных центров, сплачивающих окружающее население. Так, Казань в прошлом связывала воедино жизнь чувашских уездов своей губернии, обособляя их от смежной Симбирской губернии. Северо-западная часть Чувашии, входившая в состав Козьмодемьянского уезда с центром г. Козьмодемьянском на Волге в марийской части уезда, со времени разделения на уезды почти 150 лет жила своей несколько обособленной жизнью. Естественно, что в этих условиях не могли не образоваться диалектные различия.<453>

          Иноязычное окружение диалекта также способствует его обособлению от других диалектов. В Красновишерском районе (северо-восточная часть Пермской области) живет около 4000 человек, говорящих на особом диалекте языка коми, отличающемся как от коми-пермяцкого, так и от коми-зырянского наречий. Коми, населяющие Красновишерский район, живут небольшой группой в среднем и частью верхнем течении р. Язьвы, левом притоке р. Вишеры, образуя в административном отношении так называемый Верхне-язьвинский куст Красновишерского района [46, 3]. Образованию особого диалекта во многом способствовало иноязычное окружение, изолировавшее его от основной массы коми-пермяцкого населения.

          Разобщение диалектов может возникнуть и как следствие инфильтрации иноязычного населения на территорию данного народа. «Из-за территориального разобщения, которое часто возникало под влиянием иноязычных народов, отдельные группы мордвы на долгое время лишались возможности общаться друг с другом. В результате, несмотря на общность происхождения, приблизительно 90% слов, фонетический облик многих лексических единиц, восходящих к одному и тому же этимологическому источнику, за это время успел значительно измениться» [67, 72]. Причиной возникновения диалектных различий может быть влияние других языков и иноязычных субстратов, например, самаркандско-бухарская подгруппа узбекских говоров обнаруживает довольно сильное таджикское влияние. Они не только не имеют сингармонизма, но и вполне повторяют таджикскую звуковую систему – в частности, вокализм из шести гласных – i, е, q, а, о, и [53].

          В нижне-вычегодских русских говорах имеются такие особенности, как появление среднеевропейского l, пропуск предлогов и т. п., возникшие под влиянием коми-языка (ср. стр. 473 данной работы). По утверждению А. М. Селищева, ряд черт русско-сибирских говоров возник вследствие иноязычного влияния, например, слабосмычный bw или wb (wboda, dwba), мягкие c и d? вместо мягких t и d (чело – «тело'; чача – «тятя», джело – «дело»); передвижка в ряде согласных s – ?, z – ? (шам или шcам – «сам», шобака или шcобака – «собака», посол – посоулосо); j вместо l, r (бjам – «брат», ju6a – «рыба», jаx?ка – «лавка») и т. д. [58, 39].

          Причиной диалектных различий нередко является их разное происхождение. Так называемый цаконский диалект новогреческого языка очень сильно отличается от других диалектов. Это объясняется тем, что он происходит непосредственно от лаконского. диалекта древнегреческого языка, тогда как остальные диалекты ведут свое происхождение от общегреческого койнэ эллинистического периода [78, 184].

          По мнению Е. Д. Поливанова, в современном узбекском языке существуют три типа наречий, генетически относящихся к трем<454> разным группам тюркских языков: к юго-восточной, или чагатайской группе, юго-западной огузской группе и северо-западной, или кыпчакской группе [53, 3-4]. Это означает, что в состав узбекского народа частично вошли так называемые чагатайские узбеки, туркмены и казахи.

          Различия в области религии также могут быть причиной обособления диалектов. Так, например, в Саратовской области имеется село Малый Красный Яр, население которого говорит на окающем говоре. Несмотря на то что этот говор находится в соседстве с акающими говорами, многие старые черты этого говора сохраняются очень устойчиво. Это объясняется тем, что жители данного села были раскольниками, старообрядцами. Они мало общались с соседями, вели замкнутый образ жизни, даже жён брали из далеких севернорусских окающих же деревень, что не могло не сказаться на состоянии их говора [8, 35]. Крещеные татары, изолированные в религиозном отношении, оказались также изолированными и в области языка. А это повлекло за собой то, что в их языке сохранились некоторые старые формы и оказалось мало арабских заимствований [19, 10].

          Нетрудно видеть, что особенно глубокие диалектные различия возникают там, где имеет место взаимодействие нескольких из названных факторов одновременно.

          Выше были охарактеризованы только основные факторы, способствующие разобщению языковых массивов. Наряду с ними существует известное количество каких-то мало заметных, трудно уловимых факторов, затрудняющих распространение языковых явлений и обусловливающих в свою очередь дифференциацию диалектов на поддиалекты и более мелкие единицы территориального членения языка. Имеются, например, такие случаи, когда слово бытует только в одной деревне. В другой деревне, отделенной расстоянием всего в каких-нибудь десять или пятнадцать километров, оно уже не употребляется.

          Так, у носителей тонашевского диалекта мокша-мордовского языка существуют названия предметов и понятий, распространение которых ограничено территорией с. Тонашево и соседних сёл: Вертелим, Кулдым, например: фтун «решительно», йосыпс «зря» и т. д. [5]. Очевидно, сам факт удаленности одного населенного пункта от другого даже на небольшое расстояние уже создает известные препятствия для распространения языковых явлений. Можно также предполагать, хотя этот вопрос детально не изучен, что разные звуки, слова и формы диалекта обладают далеко не одинаковыми возможностями широкого распространения. Диалектные различия возникают оттого, что в зонах изоляции начинают происходить самостоятельные изменения самого различного характера во всех языковых сферах, осуществляющиеся к тому же неравномерно. Иногда они заходят так далеко, что диалекты с течением времени превращаются в самостоятельные языки.<455>

          Существует огромная литература, посвященная описанию диалектов различных языков мира. Диалектология как специальная отрасль языкознания затрагивает много проблем. Наибольший интерес представляют две по существу связанные темы: 1) смешение диалектов и 2) общие принципы выделения диалектов как самостоятельных языковых единиц.

          Смешение диалектов и образование диалектовпереходного типаМежду двумя различными диалектами в определенных благоприятствующих условиях могут образоваться диалекты переходного типа, объединяющие в себе черты территориально соприкасающихся диалектов. Эти факты неоднократно отмечались многими диалектологами. Диалектологи выделяют, например, средне-великорусские переходные говоры, т. е. говоры, образующие как бы переход от северновеликорусского наречия к южновеликорусскому. Средневеликорусские говоры не имеют своих ярких черт в фонетике и морфологии (если не считать некоторых, имеющих второстепенное значение), но частью черт объединяются с северно-великорусскими, а частью черт с южновеликорусскими говорами [41, 155].

          По сообщению В. Штейница, смежные диалекты хантыйского языка (диалекты, находящиеся на границе двух различных групп диалектов) включают в себя ряд особенностей соседней группы диалектов. Так, атлымский диалект, являясь в основном южным диалектом, и салымский диалект, в основном диалект восточной группы, включают в себя ряд особенностей морфологии соседних диалектов [72, 196].

          Между северными (гегскими) и южными (тоскскими) диалектами албанского языка имеется полоса переходных говоров. Общим моментом для всех относящихся к переходной зоне говоров является тесное переплетение признаков обоих диалектных типов, благодаря чему не всегда легко удается определить, какой из них следует считать основным для каждого отдельного говора [26, 220].

          Один из говоров южноэстонского диалекта, так называемый мульчинский говор, имеет очень заметные следы влияния, идущие от северноэстонского диалекта [84, 90]. Этот говор находится в пограничной зоне. Присыктывкарский говор, лежащий в основе коми-зырянского литературного языка, представляет собой переходный говор от сысольского к вычегодскому [44, 32].

          Характеризуя мунтянский диалект румынского языка, И. Котяну упоминает, что на западе этот диалект граничит с банатским диалектом, будучи отделен от него переходной зоной (о zona de tranzitie). На северо-востоке он соприкасается с диалектом Мол<456>довы, образуя другую переходную зону. Эти две зоны представляют собой диалектные области, переходные к банатскому диалекту и диалекту Молдовы [75, 74].

          С чисто типологической точки зрения процессы взаимодействия между литературным языком и диалектом очень напоминают процессы смешения диалектов. В этих случаях также могут образовываться смешанные диалекты.

          Говоры центральной Франции, – замечает А. Мейе, – производят на нас впечатление скорее «испорченного французского языка, чем настоящих диалектов, так что трудно бывает в точности сказать, что перед нами – французский язык или местный диалект» [80, 308].

          Точно такие же явления наблюдаются на границах между близкородственными языками. Говор или диалект западных районов Башкирии является промежуточным (вернее, переходным) между башкирским и татарским языком [40, 301]. Язык западных башкир почти ассимилировался татарским средним диалектом переселенцев татар, оказав одновременно сильное влияние на последний в области лексики, фонетики и, частично, морфологии [40, 370-371]. Южные диалекты киргизского языка представляют собой продукт взаимодействия киргизского и узбекского языков [12, 13]. В южных диалектах казахского языка во многих словах вместо с употребляют ш, например, ешек «осёл» вместо есек, шорпа «суп» вместо сорпа и т. д. [2, 237].

          Южные диалекты характеризуются также наличием аффрикаты ч, соответствующей спиранту ш, ср. южн. чана «сани», лит. шана, южн. чеге «гвоздь», лит. шеге и т. д. [2, 238].

          Известно, что исконные ? и c в диалекте, легшем в основу казахского литературного языка, превращались соответственно в s и ?. Сохранение этих фонем в южных диалектах можно объяснить влиянием каракалпакского или туркменского языков.

          Северный диалект эстонского языка, легший в основу современного эстонского языка, содержит целый ряд особенностей, сближающих его с финским языком. В этом отношении южноэстонский диалект в гораздо большей степени отличается от финского.

          Ливвиковский диалект карельского языка распространен на северо-восток от Ладожского озера почти до 63° северной широты. Этот диалект впитал в себя черты собственно карельского диалекта и ряд особенностей вепсского языка. Людиковский же диалект, занимая узкую полосу восточнее ливвиковского, представляет собой как бы промежуточное звено между ним и вепсским языком [39, 5].

          В пограничном леонском диалекте испанского языка, граничащем с португальским языком, имеются некоторые особенности, сходные с особенностями португальского языка, например, сохранение f (ср. леонск. farina «мука», figo «сын» при кастильских harina, hijo); произношение j как ? (например, janero «январь» при<457> исп. enero, ср. порт. janeiro [?aneiru], превращение группы lt в it, например, muitu «много», ср. порт. muito при каст. mucho и т. д.) [88, 90-109]. В то же время по некоторым другим особенностям леонский диалект не отличается от испанского, ср., например, форму опр. артикля ед. ч. ж. р. lа при порт. а.

          Так называемые чистопольские татары сложились из мишарского населения разных местностей. В то же время в силу исторических и территориальных условий их язык обнаруживает некоторые элементы общности со средним диалектом татарского языка [47, 4].

          «На территории Башкирской республики, особенно в ее западной, северо-западной и юго-западной частях проживает значительное количество татар. Они не являются аборигенами этого края. В различные эпохи и по разным причинам они переселились из разных областей. Среди них мы встречаем представителей различных говоров среднего и западного диалектов татарского языка. Такая смешанность повлияла и на формирование местных диалектных особенностей. Кроме того, на язык переселенцев оказал некоторое влияние и башкирский язык» [4, 2].

          Смешанные диалекты могут возникать не только в зонах непосредственного контактирования двух диалектов. Смешение может быть результатом контактирования диалекта местного населения с диалектом пришельцев или наоборот. Оно наблюдается также в диалектах, находящихся в иноязычном окружении, если окружающий язык является близкородственным и т. д.

          «Населенные пункты в междуречии реки Суры и ее притоков Колданса и Узы в прошлом были мокшанскими. В результате тесного соприкосновения с эрзянским населением образовались эрзянско-мокшанские смешанные селения. При смешении двух близкородственных языков возникли переходные говоры с такими языковыми особенностями, по которым они сближаются, с одной стороны, с говорами эрзянского языка, а с другой – с говорами мокшанского языка» [13, 5].

          Характер языковых процессов, протекающих в зонах диалектного смешенияХарактер языковых процессов, протекающих в зонах смешанных говоров, исследован слабо. Однако на основании некоторых отрывочных сведений можно представить отдельные особенности этих процессов.

          Прежде всего следует отметить, что распространение языковых черт от одного диалекта к другому происходит постепенно. На территории Костромской области существуют переходные говоры, занимающие срединное положение между окающими и акающими говорами. Материалы этих говоров наглядно показывают, что<458> акание постепенно затрагивает окающие говоры, но окончательно еще не утвердилось. Об этом наглядно свидетельствует троякая возможность реализации этимологического о, характерная для всех безударных положений. При этом особенно заметно отсутствие единых норм в произношении гласных 1-го предударного слога: ав'еч'ка, окуч'ивали, ъна [71, 141].

          При исследовании украинского говора в слободе У рыв, расположенного в окружении великорусских говоров, установлено, что данный говор испытал влияние русского языка. Это находит выражение в употреблении параллельных форм. «Одна и та же женщина в недолгом разговоре скажет р'идныj и н'ерудный, ноч» и н'ич и т. п». Звук с в говоре одних и тех же лиц в одних и тех же словах может то смягчать предшествующий гласный, то не смягчать, например: сэрцэ, л'удэj и рядом – смягчающее: буд'е, д'ен», на пол'е и т. д. [22, 241].

          В южнокиргизских диалектах и кыпчакских джекающих говорах узбекского языка наблюдаются комбинаторно-факультативные вариации дж < й в начале слова. При этом в чередовании дж/й наблюдается неустойчивость, свидетельствующая об отсутствии константности в дж/й в начале одних и тех же слов [54, 60].

          То же явление наблюдается в чистопольском говоре татарского языка: наряду с йоканием в начале слова активно употребляются звуки дr, дз», д» (лит. r) [4, 9].

          В. М. Жирмунский отмечает, что в немецкой колонии Александергильф чередуются средненемецкое р-, –рр(признак «венгерских» говоров) и южнонемецкое pf-, –pf– (признак швабского). В ответах объектов чередуются: po?de – Pfosten; pont – Pfund; pfre:mq, Pfriemen и т. д. [35, 101].

          Известно, что отличительной чертой верхового чувашского наречия является превращение исконного тюркского а первого слога в о, например, тат. баш «верх», чув. поз «голова». В низовом диалекте оно превращается в у, ср. верх. чув. поз «голова», низ. чув. пуз «голова». В цивильском переходном говоре чувашского языка оканье и уканье наблюдаются параллельно [38, 110].

          М. А. Абдрахманов, исследовавший процессы смешения одного сибирского местного тюркского наречия с языком казанских татар, отмечает, что если какой-нибудь фонетический признак охватывает небольшую группу слов, переход к употреблению татарской формы происходит не в виде общей фонетической замены, но протекает довольно противоречиво в отдельных словах, причем некоторые из них сохраняют местную форму, другие переоформляются по татарской норме [1, 7].

          Н. Джунусов, характеризуя казахский переходный говор на территории Каракалпакской АССР, отмечает, что в этом говоре происходит замена с в некоторых словах на ш, например: маша? вместо маса? «колос», к?кшерке вместо к?ксерке «судак», о?шату вместо у?сату «уподобить» [27, 7]. Известно, что в диалекте, лег<459>шем в основу казахского литературного языка, исконное ?, как в ногайском языке, превратилось в s, ср. тат. баш «голова» каз. бас; тат. кцрqш «борьба», каз. к?рес и т. д.

          Неполнота превращения свидетельствует опять-таки о процессе, не достигшем завершения. В таком же состоянии превращения исконного ш в с находятся и южные казахские говоры [2, 237].

          По сообщению Р. М. Баталовой, оньковский диалект коми-пермяцкого языка занимает особое место среди других диалектов коми языков из-за употребления фонемы л. Данные диалекта показывают, что л вытеснило в в результате утраты последней смыслоразличительной функции (фонематичности). Звук в в диалектах встречается как вариант фонемы л, ср. лаж и важ «старый», «поношенный», лон и вон «вот», «тут», «это», лот и вот «сон» и т. д. [11, 7].

          Фонема в в некоторых диалектах коми-зырянского и коми-пермяцкого языков исторически может восходить к л в позиции конечного согласного закрытого слога. В некоторых диалектах древнее л сохранилось, в других оно превратилось в указанных позициях в в. Оньковский говор пермяцкого языка относится к так называемым л-овым говорам, т. е. сохраняющим старое л. Поскольку он находится по соседству с нижнеиньвенским диалектом коми-пермяцкого языка, принадлежащим к в-овым говорам, то можно предполагать, что в результате процесса смешивания двух говоров с разными характеристиками в утратило фонематичность, чем и объясняются случаи факультативного употребления в и л, например важ и лаж «старый».

          Ярким подтверждением этого предположения могут служить смешанные говоры языка коми, где одновременно в одних и тех же позициях могут употребляться и в и л. В этих говорах можно наблюдать такие случаи чередования в и л, как кцв «веревочка», «шнур», лув «брусника», но вцл «лошадь», кыл «язык», зэл «очень» и т. д. [61, 459].

          Изучение причин этой неустойчивости представляет большой теоретический интерес. В. М. Жирмунский предполагает, что в результате борьбы конкурирующих форм разрушается единство звукового ряда, звуковой закон и появляются фонетические дублеты [35, 102].

          М. А. Романова, исследовавшая русские говоры по нижнему течению Тавды, Тобола и Иртыша, отмечает, что в исследуемых говорах наблюдается различная фонематическая реализация гласных первого предударного слога в одной и той же словоформе: годоф – гадоф, повойник – павойник... почему – поч'аму – почиму, что обусловлено не только внешним влиянием (междудиалектным контактированием, влиянием литературного языка и воздействием субстрата) [56, 5-6].

          Такое же неполное усвоение наблюдается и в области распространения морфологических особенностей. В верхнекамском наре<461>чии, относящемся к пермяцким наречиям, под влиянием верхневычегодских говоров языка коми произошло усвоение суффикса мн. ч. –яс, типичного для коми-зырянских говоров, например, чунъ-яс «пальцы», школьникъ-яс «школьники» и т. д. Однако коми-пермяцкий суффикс –эз полностью не исчез1.

          В некоторых говорах так называемой наскафтымской мордвы параллельно употребляются две формы 1 л. ед. ч. объектного спряжения ряда его, например, максын'д и максыйа «я его отдал». Первая из этих форм является мокшанской, а вторая эрзянской [13, 22].

          В верхнесысольском, среднесысольском и летско-лузском говорах коми-зырянского языка наряду с личным окончанием 1 л. мн. ч. –м употребляется личное окончание –мц [61, 479]. Как известно, окончание –мо характерно для говоров коми-пермяцкого наречия. Вышеуказанные коми-зырянские говоры относятся к южным говорам. Смешанное употребление этих двух личных окончаний могло быть результатом междиалектного смешения.

          Характеризуя албанский переходный говор района Люшни, А. В. Десницкая отмечает, что в этом говоре, наряду с формами, полученными из старогегского йе, в некоторых словах (притом только в конце слова в открытом слоге) выступает распространившийся из соседней тоскской области дифтонг uа. Иногда это параллельные варианты: thu ? thua «ноготь», qru ? qrua «женщина», mu ? mua «мне» [26, 222].

          Дублеты как отражение двуязычности встречаются также в лексически обособленных словах: например, в немецкой колонии Нейбург употребляются венг. himqd и швабск. hemed (ср. нем. Hemd; венг. is и швабск. п? (ср. нем. (ist) [35, 102])).

          Развитие словарного состава томско-тюркских говоров в последнее время определяется в значительной степени взаимодействием с татарским языком. При наличии местно-тюркской и татарской параллельных форм (фонетических вариантов одного корня или лексических дублетов) они могут долго сохраняться в общении, оставаясь незаметными или настолько привычными, что различие не мешает беспрепятственному общению (это в особенности относится к фонетическим вариантам одного корня), например, йамгъур – йангъы'р «дождь», йер йелдк – кайын йелдк «земляника», малан, палан – балан «калина», мыжык – песи «кошка» и т. д. [1, 11].

          В результате взаимодействия говоров или диалектов могут образоваться специфические языковые черты, не представленные ни в одном из говоров или диалектов, участвовавших в процессе взаимодействия.

          Отличительной особенностью говоров так называемой наскафтымской мордвы является наличие редуцированных звуков<461> е-образного (э) и ы-образного (ы), которые выступают преимущественно в непервых слогах слова вместо эрз. лит. о. Образование редуцированных звуков, видимо, произошло под влиянием мокшанских говоров. Редуцированные гласные в описываемых говорах имеют качественную направленность, что отличает их от соответствующих звуков мокшанского литературного языка [18, 8].

          Характеризуя так называемое наречие ?, расположенное в западных районах Башкирии, Т. Г. Баишев отмечает, что в некоторых говорах этого наречия употребляется звук, средний между ч и с [6, 33]. Известно, что татарскому ч в башкирском языке регулярно соответствует с. В результате взаимодействия западно-башкирских говоров с диалектами татарского языка возник какой-то средний звук между ч и с.

          Чистопольский диалект татарского языка в своей основе является диалектом западного, или мишарского типа, характеризующегося переходом старого ч в ц. Следует при этом заметить, что в среднем диалекте татарского языка согласный ч произносится с ослабленной смычкой и акустически напоминает русское щ. В результате взаимодействия двух диалектов разных типов в чистопольском диалекте татарского языка возник звук ч, произносимый с ярко выраженным взрывным элементом [13, 8].

          В центрально-цивильском говоре чувашского языка, принадлежащем к группе смешанных говоров, образовался в некоторых словах дифтонг уо, соответствующий гласному у низового диалекта и гласному о верхового диалекта [38, 110].

          В смешанном украинском говоре слободы Урыв б. Коротоякского уезда Воронежской губернии имеются компромиссные формы, создавшиеся путем контаминации великорусской и украинской речи, например, произношение е на месте этимологического ? и украинского и без смягчения предшествующего согласного, произношение и на месте этимологического ы и до некоторой степени произношение ы на месте этимологического и [22, 220-221].

          В городских говорах северной Германии, возникших на нижненемецкой почве, встречается замена начального z– (нижненем. t-) через s-, например, Seit вместо Zeit (нижненем. tid) [31, 140]. В восточных, смешанных по своему характеру средненемецких говорах f– появляется вместо северно-немецкого р– как несовершенное воспроизведение южно-немецкого pf-, при этом непривычный звук заменяется ближайшим сходным из фонетической системы северно-немецкого [31, 135].

          По наблюдениям М. А. Абдрахманова, в тюркском говоре дер. Эушта, подвергающемся влиянию языка казанских татар, вместо татарского о, в котором лабиализация ослаблена по сравнению с гласным у, произносится звук, очень близкий или совпадающий с ъ, т. е. говорящие воспринимают этот татарский звук и сами произносят его без лабиализации [1, 6].<462>

          По-видимому, в более редких случаях могут возникать контаминированные грамматические формы и слова, например, в тюркском говоре дер. Эушта употребляется форма прошедшего времени баратагъанбыс «ходили бывало», возникшая в результате контаминации местной формы прош. вр. баратагъабъс и татарской формы давнопрош. врем. баратырган идек. В этом же говоре существует местоимение сезлдр «вы», ср. тат. сез «вы» и местн. силдр «вы» [1, 11].

          Людиковский и ливвиковский диалекты карельского языка испытали на себе заметное влияние вепсского языка. Любопытно сравнить парадигму спряжения возвратного глагола в настоящем времени в собственно карельском, ливвиковском, людиковском и вепсском языках.

          Собственно карельский

          Ед. ч. Мн. ч.

          1л. peziecen «я умываюсь» и т. д. peziecemmд

          2 л. peziecet peziecet't'a

          3 л. peziecow peziecet'дh

          Ливвиковский и людиковский

          Ед. ч. Ми. ч.

          1 л. pezemцs pezemцkseh

          2 л. pezetцs pezetцkseh

          3 л. pezehes pestaheze [39, 7].

          Вепсский язык

          Ед. ч. Мн. ч.

          1 л. pezemoi pezemois

          2 л. pezetoi pezetois

          3 л. pezese pezesoi [70, 92].

          Нетрудно заметить, что формы возвратного глагола в ливвиковском и людиковском диалектах близки к соответствующим формам вепсского языка, но полностью с ними не совпадают.

          В переходном албанском говоре Думре встречаются контаминированные формы, образуемые с тоскским ротацизмом, но при сохранении гегского вокализма: bвori «он сделал» (3 л. ед. ч. аор.); гегск. bвni, тоскск. bлri, njarлn «одну» (вин. п.); гегск. njвnen, тоскск. njлren [26, 225].

          Употребление параллельных слов и форм из разных диалектов или близкородственных языков иногда приводит к контаминации. Так, например, в местном тюркском говоре деревни Эушта Томского района, подвергающемся влиянию татарского языка, возникли такие слова, как утрац «остров» (из местн. одърац + тат. утрау «остров»); мидлдй «рукавица» (из местн. мелей, милдй + тат. бидлдй «рукавица») [1, 8].<463>

          При языковом смешении двух близкородственных диалектов или языков наблюдаются случаи вклинивания отдельных элементов грамматической системы одного языка или диалекта в грамматическую систему другого языка или диалекта.

          В эрзянских говорах наскафтымской мордвы, в отличие от эрзянского литературного языка, активные причастия прошедшего времени и пассивные причастия образуются, как и в мокшанском языке, при помощи суффикса –ф, реже при помощи равнозначного суффикса –н [13, 23].

          В галисийском диалекте португальского языка под влиянием испанского языка личное окончание 1 л. ед. ч. preterito perfecto simple имеет форму на –о, например, houbo «имел», puido «мог» в отличие от соответствующей португальской формы, характеризующейся окончанием –е, например, houve, pude [76, 572].

          По сообщению М. И. Исаева, в осетинском наречии жителей Уаллагкома в спряжении глагола некоторые дигорские формы чередуются с иронскими, образуя особую систему спряжения [37, 108].

          Как известно, начальное l типичного для тюркских языков окончания мн. ч. lar, ler в казахском языке уподобляется предшествующему согласному основы слова, например, жол «путь», жолдар «пути», жолдас «товарищ», жолдастар «товарищи» и т. д.

          В одном из говоров казахского языка на территории Каракалпакской ACCP вместо казахских вариантов мн. ч. лар, лер, дар, дер, тар, тер употребляется вариант лыр, лер [27, 11]. Очевидно, здесь сказалось влияние каракалпакского языка.

          В систему диалекта могут вклиниваться не только отдельные элементы другого диалекта или близкородственного языка, но и целые системно организованные комплексы таких элементов. В этом же казахском говоре существует будущее время на –rа+, отсутствующее в литературном казахском языке; например: Мен ертеге Нокиска бараrа+пын «Я завтра собираюсь ехать в Нукус» [27, 9– 10]. Прошедшее время на –аrак существует также в окружающем данный диалект каракалпакском языке.

          Говор села Слудка относится к лузско-летскому диалекту коми-зырянского языка. В системе склонения имен, за исключением суффикса дат. п. –лц, нет коми-пермяцких черт. Однако личные окончания глагола во мн. ч. совпадают по форме с соответствующими личными окончаниями в коми-пермяцких говорах2.

          Имеющиеся наблюдения диалектологов позволяют создать некоторую типичную схему лингвистического ландшафта зон переходных говоров. Выясняется, например, что средняя часть переходной зоны отличается наибольшей степенью разрыхления от<464>личительных диалектных черт. Чем ближе к основному диалектному массиву того или другого типа, тем больше появляется характерных черт, указывающих на близость определенного говора. Так, например, переходный центрально-цивильский говор чувашского языка характеризуется оканьем и уканьем. Сильное оканье наблюдается в местах, граничащих с районами верховых чувашей; к границе низовых оканье ослабевает, переходит в уоканье, дальше – в уканье [38, 110].

          Известный исследователь диалектов башкирского языка Т. Г. Баишев отмечает, что по мере удаления от мнимых границ, иначе говоря – от мест столкновения различных фонетических особенностей, звуки постепенно приближаются к более точному произношению своего диалекта. Так обстоит дело и с аффиксами [6, 27].

          Албанский говор Сулёвы определяется как тоскский. Однако благодаря давним и постоянным контактам этой краины с Эльбасаном, в говор ее проник ряд явлений из гегской диалектной среды, причем явления эти более отчетливо выражены в северной части диалектной территории и постепенно убывают с севера на юг, т. е. по направлению к области расположения тоскских говоров [26, 226].

          На западе и особенно на северо-западе Башкирии бытует определенная группа говоров, которые носят смешанный переходный характер, т. е. содержат в себе отдельные черты как башкирского, так и татарского языков, причем наблюдается известная закономерность в территориальном распределении этих черт: чем ближе на восток, тем больше в них следов башкирского влияния и наоборот, чем дальше на запад, тем ощутимее воздействие со стороны татарского языка [21, 48].<465>

          Не нужно, конечно, думать, что вышеприведенная схема является универсальной. Она может быть более или менее типичной для тех конкретных случаев, когда в зоне переходных говоров нет каких-либо особых препятствий, затрудняющих контактирование диалектов. В других случаях картина может быть иной. Зона переходных говоров не обязательно может представлять собой равномерное смешение разных диалектных черт. В переходной зоне может наблюдаться преобладание черт какого-нибудь одного из контактирующих диалектов. Например, в зоне расположения среднерусских говоров имеется лишь небольшое количество черт наречий, присущих среднерусским говорам в целом, причем черты эти связаны в основном с языковым комплексом северного наречия. Следует также отметить, что лексических явлений, присущих говорам южного наречия и имеющих распространение во всей полосе среднерусских говоров, отметить не удалось [57, 242].

          Процессы смешения диалектов нельзя также изучать без достаточного исследования различных сопутствующих факторов. При изучении процессов междиалектного смешения важно учитывать общий удельный вес носителей того или иного диалекта, род их занятий, продолжительность их совместной жизни, степень их языковой близости и т. д.

          Специфические процессы смешения диалектов изучены в общем слабо, однако некоторые выводы представляют интерес для общей теории происхождения диалектов.

          В. М. Жирмунский, развивая некоторые высказывания немецких диалектологов (К. Хааг, Ф. Вреде, А. Бах), устанавливает категории первичных и вторичных диалектных признаков.

          Первичными признаками он называет наиболее резкие отклонения данного говора от нормы литературной или диалектной, вторичными – отклонения менее заметные. При столкновении исследованных им швабских говоров с нормой литературного немецкого языка отпадают все наиболее существенные отклонения диалекта от литературной нормы, а менее значительные сохраняются без изменений. То же происходит и при смешении швабских говоров с франкскими, опирающимися на общефранкское диалектное койнэ и на литературную норму [35, 97-98].

          Система гласных тюркского говора деревни Эушта быстрее подвергается смене в тех случаях, когда различие в употреблении гласных между местными тюркскими говорами и татарским языком имеет семантические последствия, т. е. если оно ведет к недопониманию или имеет результатом фонетическое совпадение слов местного говора и татарского языка, семантически между собою не связанных, например: эушт. кул означает «рука», тат. кул имеет значение «раб», эушт. туc «coлъ», тат. туc «береста», эушт. ит «собака», тат. ит «мясо» и т. д. [1, 5]. Признаки, совпадение которых не имеет семантических последствий, обычно сохраняются дольше. Существенное значение для судьбы языковых форм имеет<466> факт осознанности или неосознанности различия параллельных форм самими говорящими. При условии, если различия незаметны для говорящих, они могут долго сохраняться [1, 7]. Выводы М. А. Абдрахманова в этом отношении совпадают с выводами В. М. Жирмунского.

          Некоторые части речи (местоимение) являются более устойчивыми, чем другие; для сохранения грамматических признаков имеет значение их системный характер (падежные формы одного корня сохраняются лучше, чем формы одного слова, образованные от разных корней, звуки лучше сохраняются в дифтонгах и устойчивых словосочетаниях, для судьбы ряда слов имеет значение их внутренняя форма и словообразовательные качества, лучше сохраняются слова, находящиеся в пассивном фонде и т. д. [1, 14]).

          Какая-либо сильная тенденция в одном из смешивающихся говоров или диалектов может оказывать значительное сопротивление внешнему влиянию. Среди многих русских говоров Поволжья, подвергающихся значительному украинскому влиянию, нет ни одного, воспринявшего характерное украинское различение гласных неверхнего подъема в безударном положении, т. е. сменившего произношение типа дамой, пошли, корова, драва на домой, пошли, корова, дрова и т. д. [9, 29]. Это означает, что аканье в русских говорах представляет устойчивую черту их фонологической системы.

          Заслуживает внимания также тезис А. П. Дульзона о двух последовательных фазах смешения диалектов. Первая стадия характеризуется появлением в речи индивида особых ситуативно обусловленных, отличных от его родного говора фонетических, морфологических и лексических вариантов, а также моделей предложения, которые он употребляет только в определенной ситуации. Ситуативные варианты с формальной стороны представляют собой сочетание элементов родного диалекта с элементами чужого диалекта (или литературного языка). Прежде всего устраняются особенности, тормозящие процесс общения, т. е. наиболее заметные признаки, или так называемые первичные признаки.

          Вторая стадия процесса диалектно-языкового смешения начинается тогда, когда вторичные признаки языковых систем становятся заметными для всех частей сметанного коллектива и когда носители отступающего говора научаются воспроизводить вторичные, т. е. менее заметные признаки ведущего говора. Сначала эти признаки употребляются как ситуативные варианты, потом они становятся факультативными. При устранении парности факультативных вариантов наступает смена языка [30, 15– 22].

          Имеются данные, свидетельствующие о том, что при смешении диалектов звуковые изменения совершаются постепенно, захватывая слово за словом. В некоторых диалектах сохраняются реликты,<467> не затронутые звуковым изменением. В среднефранкском диалекте немецкого языка, который был когда-то нижненемецким говором, местоимения dat «das» и wat «was», et «es» и allet «alles» остались незатронутыми верхненемецким перебоем согласных [31, 156].

          Немецкий диалектолог Фрингс даже делает из этого вывод, что следует говорить не о перебое, но о словах с перебоем [77, 9].

          Причины легкой проницаемости диалектных системОсобое поведение систем диалектов в процессах языкового взаимодействия интересовало многих языковедов. Так, например, Л. И. Баранникова основную причину легкой проницаемости диалектных систем связывает с несамостоятельностью диалектной системы. Диалектная система, по ее мнению, выступает как частная реализация общеязыковой системы, что тем самым определяет ее зависимый характер. Говоря о самостоятельности языковой системы и зависимости диалектной, она имеет в виду не генетический план, а общие тенденции развития системы. Вторым характерным признаком диалектной системы по сравнению с общеязыковой считается ее открытость, т. е. наличие общих звеньев у целого ряда диалектных систем. Открытый характер диалектной системы способствует проявлению ее третьей особенности – большой проницаемости по сравнению с системой языковой. Она наблюдается на всех уровнях диалектной системы, особенно в области лексики. Проницаемость проявляется в возможностях проникновения в данную систему элементов другой системы. Происходит это, по-видимому, вследствие значительной общности грамматики всех диалектов данного языка [10, 175-178].

          Можно оспаривать тезис о большой зависимости диалектной системы от общеязыковой, но основная причина особой проницаемости диалектных систем определена правильно. Близость языковых систем диалектов создает определенный психологический эффект. Поскольку система диалекта часто более вариативна по сравнению с системой литературного языка, то всякое проникновение элемента другой диалектной системы воспринимается как фонетический или грамматический вариант собственной системы. Носители близкородственных диалектов, по-видимому, очень легко в процессе общения осваивают сходные языковые элементы, что и приводит в конечном счете к смешению диалектов.<468>

          Нечеткость диалектных границ. Понятие изоглоссы.Разбросанность изоглоссных явленийКогда в языкознании возникло понятие диалекта, то он мыслился как некое географически замкнутое языковое единство с достаточно четко выраженными границами.

          По мере накопления новых сведений в области изучения диалектов и в результате их более детального и всестороннего исследования выяснилось, что точно очерченные границы диалектов нередко довольно трудно выявить. Мало того, отдельные отличительные особенности одного диалекта могут наличествовать и у других диалектов.

          Характеризуя современные новогреческие диалекты, Я. Калитсунакис отмечает, что отдельные языковые явления объединяют довольно сильно отличающиеся друг от друга диалекты, например, диалекты Малой Азии, Кипра и Родоса [78, 188].

          Т. Г. Баишев признает, что при описании фонетических и морфологических особенностей диалектов он оказался в затруднительном положении. Существенных фонетических признаков в башкирском языке оказалось семь, а морфологических – три, причем границы территориального распространения тех и других совершенно не совпадали, а одна морфологическая особенность включала в себя несколько фонетических, вклинивающихся в то же время своей границей в территорию других морфологических особенностей [6, 26].

          Мордовские диалекты не имеют четко очерченных границ. Например, крайние западные мокшанские говоры морфологически однотипны с юго-западными, а по составу фонем совпадают с северными. Юго-восточные говоры мокшанского языка, имея общие фонетические особенности с юго-западными, по морфологии значительно приближаются к северным мокшанским говорам [67, 74-75].

          Разбросанность одинаковых явлений по разным диалектам и неодинаковость изменений разных уровней языка вызывает известные затруднения при классификации диалектов.

          «Попытки классифицировать диалекты на основе различий разных уровней, – замечает С. 3. Деваев, – не могут дать положительного результата, они приводят чаще всего к выводу о пространственной непрерывности, нерасчлененности того или иного языка в целом с различными переходными явлениями в его структуре. Практически не встречается таких диалектов, которые имели бы параллельные отличия как в области фонетики, так и грамматики. Грамматическое и фонетическое расхождение местных языковых систем чаще всего имеет перекрестный характер. Так, если представить, что какой-то язык l имеет четыре диалекта а, b, с, d, то вовсе не обязательно, чтобы диалект а отличался от любого другого диалекта и на уровне фонетики и на уровне грамматики. На<469>оборот, диалект а может иметь расхождения фонетического порядка и полное грамматическое сходство с диалектом b или с любым другим диалектом. Точно так же грамматическое различие не обязательно сопровождается фонетическим различием. Поэтому классификация может быть более или менее удовлетворительной, если строится на основе или фонетических (фонологических), или грамматических критериев [24, 4].

          Одинаковые языковые явления в разных диалектах современные диалектологи называют изоглоссными явлениями.

          Разбросанность изоглоссных явлений, принадлежащих к разным уровням языка, объясняется сравнительно легко. Она является следствием неравномерности изменений, происходящих в языке. Изменение фонетическое может не сопровождаться изменением в области грамматического строя языка и наоборот. Точно так же изменения в области синтаксиса могут совершаться независимо от того, что происходит в других областях языка.

          Разбросанности изоглоссных явлений в немалой мере способствует передвижение населения. Изоглоссы могут отражать миграционные потоки населения. Так, например, В. Я. Дерягин, изучавший географию слов в северно-русских говорах, установил, что определенные лексические изоглоссы связывают говоры бассейна Северной Двины и Ваги с верхневолжскими и северо-восточными [25, 8], что свидетельствует о том, что на Вагу и Двину русские пришли из районов Верхнего Поволжья.

          В то же время слова, распространенные в западных районах, как правило, встречаются в говорах северо-западных областей России и в письменных памятниках этих же территорий [25, 6].

          По свидетельству В. И. Лыткина, печерский говор коми-зырянского языка, образованный переселенцами с Сысолы, мало чем отличается от средне-сысольского [45, 208].

          Так называемые тоншаевские марийцы населяют бассейн реки Пижмы – правого притока Вятки. Своеобразной особенностью этой группы населения является то, что территориально она стоит совершенно обособленно от общей массы марийского народа. Даже от ближайших соседей, яранских и кикнурских марийцев, она отделена полосой русского населения, равной примерно 70-80 км. Речь тоншаевских марийцев почти ничем не отличается от яранского говора марийского языка [36, 255]. Поэтому можно предполагать, что тоншаевские марийцы представляют собой отколовшуюся ветвь от той языковой общности, которая сейчас носит название яранского говора [36, 252].

          Переселение населения и смешение диалектов пришельцев с диалектами аборигенов также могут способствовать разбросанности изоглоссных явлений. Данные атласов русского языка, относящиеся к Европейской части СССР, показывают, что определенность очертаний ареалов и размещения изоглосс наблюдается лишь на центральных территориях Европейской части СССР,<470> сменяясь в восточном и южном направлениях пестротой в размещении знаков на диалектологических картах, что указывает на отсутствие определенности в распространении диалектных явлений [57, 229]. Неопределенность и пестрота в размещении диалектных явлений объясняется тем, что эти территории представляют собой районы относительно более поздней колонизации. Это та территория, на которой первоначально, примерно в период до XV в., складывались русские диалекты и где современные говоры в наибольшей степени связаны с диалектными объединениями предшествующего периода [57, 231]. В этих условиях развились довольно сложные формы междиалектного контактирования, наложившие особый отпечаток на весь языковой ландшафт в целом.

          Диалекты в нижнем течении Северной Двины и в Поморье характеризуются смешением разнодиалектных по происхождению явлений. Важнейшими показателями смешения служат многочисленные случаи взаимного наложения изоглосс, связывающих двинские и поморские диалекты как с северо-западом, так и с северо-востоком и центром России [25, 9-10].

          Можно предполагать, что низовья Северной Двины и берег Белого моря привлекали население из разных мест, результатом чего явилось смешение диалектов.

          Распространению одинаковых изоглосс на значительном пространстве могут способствовать пути сообщения. В. Я. Дерягин отмечает, что на значительной части современных карт выделяется линия распространения слов: Онега – Елица – Двина (от устья Елицы до устья Пинеги) – Пинега (ареал слов огорода, кодол, кодолить, шалга и др.). Это направление тракта Петербург – Каргополь – Холмогоры – Архангельск, проложенного по всей видимости по древнему пути, связывавшему Двину с северо-западными областями, с Новгородом [25, 7].

          Наличие общих звеньев, явлений, связанных единой изоглоссой, не всегда связано с генетическим единством систем. В диалектах порою наблюдается сходство в отдельных звеньях их системы при разной генетической природе сходных звеньев. Так, если для вологодской и ладого-тихвинской диалектных систем характерно произношение е в соответствии со старым «ятем» (река, меха, беда)– сохранение старого различия е и «ятя», то для говоров владимиро-поволжских такое произношение может быть и сохранением старого, и новообразованием, появившимся после утраты ёкания [8, 10].

          При историческом подходе к изоглоссным явлениям может оказаться, что изоглоссные явления, связывающие два отдаленных друг от друга диалекта, просто демонстрируют сохранение в них более архаического состояния. Так, например, в верхне-сысольском диалекте коми-зырянского языка имеется личное окончание 3 л. мн. ч. наст. вр. –ныс. То же самое окончание существует и в ижемском диалекте, расположенном в бассейне Печоры. Южные<471> и западные диалекты казахского языка связывает изоглосса, выражающаяся в соответствии звуку с литературного казахского языка звука ш. Эта изоглосса также иллюстрирует сохранение более архаического состояния. Разбросанность явлений здесь фактически оказывается мнимой. Изоглосса может соединять явления конвергентные: в смешанных белорусско-русских говорах наблюдается так называемое дзекание, например, дзеци вместо дети. То же дзекание зафиксировано в некоторых казанских говорах [41, 37]. В русских говорах Крайнего севера, а также в говорах Землянского и Задонского районов на месте старого ? произносится закрытое е или дифтонг ие, например лкс или лиес [41, 45]. Эти одинаковые явления, по-видимому, возникли совершенно независимо друг от друга.

          Возможность консолидации и обособления диалектных чертЛегкая проницаемость систем диалектов, возможность их смешения, отсутствие четких диалектных границ и разбросанность диалектных явлений еще не говорят о том, что диалектов вообще не существует. В определенных условиях диалектные различия могут выступать более отчетливо и даже иметь более или менее определенные территориальные границы. На типовой схеме языкового ландшафта зоны переходных говоров уже можно было заметить, что по направлению к основному ареалу, занимаемому каждым из диалектов, начинает уменьшаться степень смешения различных диалектных признаков, и определенные диалектные черты становятся как бы более устойчивыми. Предположим теперь, что мы имеем диалект, территориально изолированный от других диалектов, у которого связь с другими диалектами или очень слаба, или вовсе отсутствует. Таких диалектов можно найти немалое количество.

          Ярким примером может служить хотя бы уже упоминавшийся коми-язьвинский диалект, территория распространения которого со всех сторон окружена территорией с русским населением, многие диалекты переселенцев в Сибири, особенно диалекты татар, чувашей, мордвы и т. п.

          Поскольку процесс появления инноваций совершается беспрерывно, а возможность связи с родственными диалектами крайне ограничена, а нередко и вовсе отсутствует, то с течением времени этот диалект накопит такое количество отличительных черт, что будет очень мало похож на другие диалекты и постепенно превратится в самостоятельный язык. Если все характерные особенности такого диалекта перенести на карту, то они обнаружат кучность и сосредоточенность.

          Кроме того, не все диалектные особенности имеют одинаковые возможности дальнейшего распространения. Распространению особенностей одного диалекта могут мешать особенности языковой<473> системы других диалектов, нормы литературного языка, различие быта, природных условий и целый ряд других факторов. Так, например, в некоторых северно-русских говорах есть такие слова, как зарод «большой стог сена», наволок «заливной прибрежный луг», уландать «выть», упаки «валенки» вадья «озеро с топкими берегами», стожар «опорный толстый шест в стоге сена», поветь «задняя часть дома, под которой помещается хлев», вачкан «червивый гриб», черемя «наст» и т. д. Можно с полной уверенностью сказать, что на русские говоры Московской области эти диалектные лексические особенности никогда не распространились бы. Небольшое количество хороших заливных лугов и связанное с ним отсутствие привычки оставлять большое количество сена на лугах делает ненужным введение таких слов, как зарод, стожар и т. п. Скудость лесов исключает возможность постройки больших домов с поветью, как это принято на Севере. Такие слова, как уландать, вадья, вачкан, черемя и упаки, представляют собой заимствования из финно-угорских языков. Им оказывают сопротивление другие слова русского языка, не говоря уже о том, что они этимологически не связаны ни с одним русским словом. Такие синтаксические особенности некоторых северно-русских говоров как, например, замена в некоторых случаях родительного падежа именительным вроде В лесу никакие грибы нет или пропуски предлогов типа Ухте живет, также не могли бы распространиться в среднерусских говорах. Вышеуказанные явления возникли под влиянием финно-угорского языкового субстрата.

          В русских говорах не наблюдается тенденций к сокращению сферы употребления родительного падежа или к утрате предлогов. Поэтому языковой системой они не поддерживаются. Что же касается происхождения вышеуказанных конструкций, то первоначально они были созданы нерусскими, плохо знавшими русский язык, и затем механически распространились в определенных районах.

          Все эти обстоятельства ведут к тому, что некоторые диалектные явления оказываются территориально ограниченными и образуют в определенных районах пучки изоглосс. Это дает возможность диалектологам выделять не только ареалы распространения диалектов, но также так называемые диалектные зоны и группы говоров.

          В диалектах, таким образом, осуществляются два разнонаправленных процесса. С одной стороны, диалекты постоянно смешиваются, их системы взаимопроникают одна в другую; с другой стороны, действуют факторы, ведущие к обособлению диалектных явлений, что бывает связано также с появлением специфических этнических особенностей.

          Структурные методы пока еще недостаточно применяются в диалектологии. Можно предполагать, что внедрение структурных методов в изучение диалектов даст возможность более четко раз<473>граничить особенности отдельных диалектов. Мы можем, например, соединить одной изоглоссой явления, которые внешне кажутся совершенно одинаковыми. Однако при структурном подходе может оказаться, что они далеко не равноценны [87, 388-400].

          Наличие общих звеньев в разных диалектных системах подчеркивает связь между этими системами. Вместе с тем важно учесть, что каждая диалектная система отличается и своим своеобразием, которое проявляется в частности в том, что общие звенья в разных диалектных системах могут занимать разное место. Например, формы матеря, матерю, материй и т. п. в одном диалекте являются исключением из системы склонения существительных ж.р. с основой на мягкий согласный (курский), в другом подверглись перераспределению по классам склонения вместе со всеми другими существительными этого типа, т. е. весь тип с основой на мягкий согласный перешел в класс существительных с основой –a (верхнеднепровская группа). Произношение ч без затвора, т. е. как ш (шашка, шай) в одних говорах наблюдается вместе с изменением ц в с, т.е. в фонетической системе таких говоров вообще нет, вернее не было, аффрикат, в других ш употребляется рядом с ц, т. е. в говоре сохраняется зубная аффриката и исчезает нёбная и т. д.

          Общие принципы выделения отличительных диалектных чертВыше уже говорилось о том, что первоначально диалект представлялся как замкнутая языковая единица, имеющая четкие границы. Постепенно по мере накопления и более углубленного изучения материала этот тезис начал подвергаться сомнению. Начало этому скепсису положил Иоганн Шмидт, опубликовавший в 1872 г. работу «Die Verwandschaftsverhдltnisse der indogermanischen Sprachen», в которой была изложена известная теория волн. Подвергая резкой критике теорию родословного древа А. Шлейхера, И. Шмидт пытается доказать, что резких границ между отдельными индоевропейскими языками нет, два граничащих между собой языка всегда обнаруживают некоторые только им свойственные черты [85, 26]. Известный теоретик младограмматической школы Герман Пауль также утверждал, что различные диалектные особенности образуют чрезвычайно сложную систему многообразно перекрещивающихся линий и что точное деление диалектов на группы и подгруппы невозможно [83, 238]. Позднее Г. Шухардт [73, 122-140; 86, 32] и Г. Парис вообще приходят к отрицанию диалектов. «В действительности диалектов не существует, – заявляет Гастон Парис. – Народные говоры незаметными оттенками переходят друг в друга» [82, 434]. Укреплению этого взгляда в немалой мере способствовало опубликование «Лин<474>гвистического атласа Франции» Ж. Жильерона и Е. Эдмонда. Жильерон вообще предлагал отбросить понятие диалекта и изучению диалекта противопоставить изучение слова. «С точки зрения Гастона Париса, Поля Мейера и их ученика Жильерона, все диалектные границы равноценны и представляют сеть беспорядочно перекрещивающихся линий, разграничивающих единичные фонетические и грамматические явления, по-разному представленные в разных словах, и столь же пестрые по своему распространению конкурирующие лексические синонимы» [33, 127]. В. М. Жирмунский справедливо замечает, что «правильный методический прием картографирования, принятый в современных лингвистических атласах, превратился, в особенности у представителей французской лингвистической географии, в ошибочную научную теорию, приводящую к атомизации явлений диалекта, отраженных на языковой карте, к растворению единства языковой территории в пестром хаосе перекрещивающихся границ отдельных слов» [33, 127].

          Особо важное значение для преодоления этих методических ошибок имеет открытие так называемых пучков изоглосс. Еще автор небольшого атласа швабских говоров Герман Фишер, принципиально отрицавший существование диалектов и их границ, обнаружил, что некоторые линии, связывающие отдельные явления, совпадают друг с другом на значительном расстоянии или объединяются в пучки (Linienbьndel) [33, 90]. Дальнейшие исследования ряда немецких и французских диалектологов показали, что граница между диалектами определяется не одним признаком на всем ее протяжении, а совокупностью совпадающих между собою признаков. Было установлено, что наиболее расплывчатыми пучками выступают лексические изоглоссы, наиболее компактными – фонетические. Морфологические же находятся между ними, приближаясь к последним. При всем этом у более или менее стабилизованных элементов совокупность этих пучков образует относительно совпадающие пучки более общего характера, которые и определяют границы диалекта в целом. Между основными наречиями располагаются переходные говоры, где границы данной группы признаков расходятся [33, 91].

          В этой связи важны выводы немецкого диалектолога Карла Хаага, доказавшего иллюзорность хаотической пестроты изолированных границ индивидуальных языковых фактов. В каждом языковом ландшафте выделимо его центральное ядро (Kerngebiet), окруженное переходной зоной – «периферией» (Saumgebiet) или «зоной вибрации» (Vibrationszone). Следует признать, что дискуссия о границах диалектов, в которой принимали участие И. Шмидт, Г. Шухардт, Ж. Жильерон, Гр. Асколи, К. Хааг и другие, была важной демонстрацией наивности представлений младограмматиков о диалекте и его границах. Было осознано, что диалектная граница, как правило, подразумевает не резкую линию, а<475> относительно узкую «зону линий». Вместе с тем, в ряде случаев сохраняют свою ценность и некоторые наблюдения Г. Париса, Ж. Жильерона и их сторонников: в ареалах нестабилизованных, т. е. переживающих существенное переформирование диалектов, соответствующие границы действительно размыты (в этих случаях удается реконструировать лишь былую компактность границ диалекта эпохи стабильности) [48, 18]. К таким ареалам относятся, например, зоны более поздней колонизации. В то же время нельзя не признать наличие пучков изоглосс, центральных зон, зон вибраций и т.п., так как в определенных условиях диалектные особенности могут накопляться, отстаиваться и более четко дифференцироваться. Если система диалекта проницаема, то вполне естественно, что на границе двух диалектов образуется переходная зона.

          Для современной диалектологии большое значение имеет установление одинаковых языковых явлений, или изоглосс. Фактор территории при выделении диалектов является основополагающим. Поэтому диалектное явление должно быть проецировано на территорию. Изоглосса часто представляет собой линию на географической карте, соединяющую крайние пункты распространения отдельного языкового явления. Однако соотносительные варианты данного языкового явления часто не имеют сплошных границ. Они образуют островки за пределами своих границ или взаимно проникают, давая для некоторых территорий пеструю чересполосную картину наличия разных вариантов да одной территории. Конфигурации изоглосс также могут быть очень разнообразны: они часто различны для явлений, относящихся к разным уровням системы языка (фонологии, морфологии, лексики), к разному времени своего появления и т. д. Поэтому изоглосса на карте практически не всегда обозначается в виде линии или линий, а часто в виде условных знаков разного цвета и формы.

          Территориальное распространение разных языковых явлений редко совпадает друг с другом. Поэтому картографированная территория обычно оказывается пересеченной множеством линий, проходящих в разных направлениях, часто пересекающих друг друга, выделяющих разные территории: то два (или несколько) больших территориальных массива, то, напротив, большое количество дробных территорий. Не совпадая полностью, отдельные группы изоглосс обычно проходят близко друг к другу, образуя «пучки» изоглосс.

          Диалекты языка выделяются на основе пучков изоглосс [57, 15]. В качестве практической демонстрации этих принципов можно показать диалектное членение русского языка. При характеристике наречия обычно учитываются изоглоссы разных уровней – явления фонетические, грамматические и лексические. Так, например, северное русское наречие будет характеризоваться следующими признаками: фонетические явления: различение<476> безударных (в первом предударном слоге) гласных неверхнего подъема, смычное образование звонкой задненёбной фонемы г и т. д.; грамматические явления: окончание т твердое при его наличии в форме 3 л. глаголов ед. и мн. ч.: носит, нос'am и т. д., наличие общей формы для дат. и твор. п. мн. ч. существительных и прилагательных: с пустым в'одрам – к пустым в'одрам; лексические явления: распространение слов: сковородник «приспособление для вынимания сковороды из печи» озимь «всходы ржи» и т. д.

          Подобным же образом на основании учета явлений разных уровней выделяется и южное русское наречие. В области фонетической оно отличается неразличением безударных гласных неверхнего подъема, фрикативным произношением звонкой задненёбной фонемы у и т. д. В области грамматической его характеризует различение форм дат. и твор. п. мн. ч., например, с пустыми в'одрами – к пустым в'одрам, распространение форм им. п. мн. ч. сущ. волк – вор с ударением на окончании: волки, воры и т. д. Для южного наречия характерны некоторые специфические слова, например, зелени, зеленя «всходы ржи», зипун «мужская верхняя одежда кафтанного покроя» и т. д. [57, 236-240].

          Помимо наречий, выделяются диалектные зоны. Некоторые специфические изоглоссы могут выделять отдельные территории внутри наречия. Часто территория диалектной зоны пересекает территорию разных наречий. Так, диалектологи-русисты выделяют западную диалектную зону, пересекающую территорию северного наречия, среднерусских говоров и южного наречия. Ее характеризуют такие изоглоссы, как наличие j в формах указательного местоимения с основой то – та (тайа, тойв, тыйе), употребление деепричастия в роли сказуемого: поезд ушовши и т. д. [57, 242 (карта)]. Северная диалектная зона занимает почти всю территорию северного наречия, кроме ее юго-восточной части.

          На основании того же учета специфических изоглосс в пределах наречий и диалектных зон могут быть выделены группы говоров.В системах групп говоров явления более широкого распространения, присущие наречиям и зонам, находятся в сочетании с явлениями местного характера, нередко представляющими собой местную модификацию широко известного в пределах наречия или зоны явления [57, 263]. Так, например, вологодская группа северного наречия включает черты северного наречия, северной и северо-восточной диалектных зон, а также характерный именно для данной группы говоров круг явлений, образующих основную характеристику данной группы говоров [57, 265].

          Вышеизложенная методика позволяет преодолеть прежнее понимание диалекта как области с четко очерченными границами и в то же время дает возможность избежать атомизации отдельных диалектных явлений, ведущей к отрицанию понятия диалекта.<477>

          Социальная дифференциация языкаКаждый язык имеет не только территориальные различия. Неоднороден язык и в социальном отношении. В этом плане он варьирует в самых различных направлениях. Могут, например, существовать возрастные особенности языка: речь ребенка будет всегда отличаться от речи взрослого, речь старшего поколения нередко отличается от речи младшего, есть языки, в которых язык женщин в области произношения в известной мере отличается от языка мужчин. Вариативность речи может зависеть от общеобразовательного уровня. Человек образованный говорит иначе, чем человек малообразованный. Известный отпечаток на речевые особенности людей может накладывать род их занятий, круг интересов и т. п. Принадлежность к определенному классу, социальное происхождение, среда, в которой человек постоянно вращается, также способствуют появлению некоторых речевых особенностей.

          Внутри данного языка, – отмечал А. Мейе, – определяемого единством произношения и, в особенности, единством грамматических форм, в действительности существует столько особых словарей, сколько имеется социальных групп, обладающих автономией в пределах общества, говорящего на этом языке [81, 251].

          Факторы, способствующие возникновению речевой вариативности в социальном плане, настолько многообразны, что в пределах этой главы невозможно дать их полную исчерпывающую характеристику. Необходимо охарактеризовать, однако, основные типы социальных вариантов речи.

          Основная трудность состоит в том, что многие исследователи включают в понятие так называемых социальных диалектов речи явления, хотя внешне и сходные, но совершенно различные по своей природе. Нет даже сколько-нибудь стабильной классификации этих явлений. Не отличается упорядоченностью и сама номенклатура названий социальных вариантов речи. В русской лингвистической литературе термины «арго» и «жаргон» употребляются нетерминологично, нередко выступая как синонимы. Термину «жаргон» иногда придается стилистически сниженное значение, наблюдается стремление закрепить этот термин за наименованием замкнутой речевой системы какой-нибудь антиобщественной социальной группы, ср. например, «воровской жаргон». Для обозначения профессиональных лексических систем употребляются термины: «профессиональные языки», «профессиональные говоры» и даже «профдиалекты». Существующий в западноевропейской лингвистической литературе термин «слэнг» для обозначения жаргона с более широкой социальной базой у нас не привился.<478>

          Известный интерес представляет классификация социальных вариантов речи, предложенная в последнее время В. Д. Бондалетовым. В зависимости от природы, назначения языковых признаков и условий функционирования он различает: 1) собственно профессиональные «языки» (точнее – лексические системы), например, рыболовов, охотников, гончаров, деревообделочников, шерстобитов, сапожников, а также представителей других промыслов и занятий; 2) групповые, или корпоративные, жаргоны, например, жаргоны учащихся, студентов, спортсменов, солдат и других, главным образом молодежных, коллективов; условно-профессиональные языки (арго) ремесленников-отходников, торговцев и близких к ним социальных групп; 3) условные языки (арго, жаргоны) деклассированных [15,9-10].

          В этой классификации нет, однако, одной социальной вариации речи, которую некоторые исследователи называли классовыми диалектами. Проблема существования разновидностей речи, связанных с классовой принадлежностью, интересовала многих представителей отечественной и зарубежной социолингвистики. Нередко предполагалось, особенно в отношении к эпохе современного капиталистического общества, что единому языку господствующего класса противостоят территориально раздробленные диалекты подчиненных общественных групп (например, крестьянства, городской мелкой буржуазии и т. п.). Однако приводившиеся в специальной литературе фактические иллюстрации этого положения находят иное толкование (в частности, совпадение территориальных и классовых признаков представляет собой особенность лишь определенной эпохи в историческом развитии общества).

          Исходя из сказанного, мы при последующем изложении руководствуемся следующей классификацией; 1) профессиональные лексические системы, 2) групповые, или корпоративные, жаргоны, 3) жаргоны деклассированных, 4) условные языки.

          Профессиональные лексические системыВ. М. Жирмунский был совершенно прав, когда он указывал на несостоятельность бытующего в специальной литературе термина «профессиональный говор». По его мнению, термин «профессиональный говор», а тем более «профессиональный язык» основан на неправильном словоупотреблении: в исследованиях, посвященных языку плотников (Sprache des Zimmermanns), языку моряков (Seeimannssprache) и т. п., речь идет только о некоторой специальной сфере профессиональной лексики внутри того или иного классового диалекта [32, 105].<479>

          «Профессиональная специализация сказывается в языковом отношении не в грамматической дифференциации, как в классовых диалектах, а в выработке специального словаря, в основном доступного лишь представителям данной профессии» [32, 105-106].

          Отличительная особенность профессиональной терминологии заключается в том, что она всегда возникает под давлением определенной практической необходимости. Известно, что континуум мира, окружающего человека, в разных языках членится по-разному. При всех этих различиях существует определенная закономерность – степень интенсивности членения определяется практикой. Чем больше человеку приходится сталкиваться с определенным участком или областью действительности, тем интенсивнее членится она в языке. Житель внутренних областей страны, не сталкивающийся в своей жизненной практике с морем, обычно довольствуется общими понятиями – море, берег, отмель, ветер, буря и т. д. Большего ему не требуется. Другое дело рыбак, промышляющий в море. Ему далеко не безразлично, находится он в открытом море или вблизи от берега, дует ветер южный или северный, имеет отмель песчаное или каменистое дно. Практическая заинтересованность порождает соответствующую терминологию.

          Так, например, у русских поморов, живущих на берегах Белого моря, существует специальная терминология, связанная с рыболовством, охотой на морского зверя и мореходством. Ниже приводятся некоторые образцы этой терминологии: базар «скопище чаек и других морских птиц на прибрежных скалах и береговых утесах», баклыш «небольшой островок с крутыми скалистыми берегами», бережнее «ближе к берегу», бетать «ехать наперерез или вкось ветра», голоменно «слишком далеко от берега», гора «материк», голомя «открытое море», губа «залив моря», дёр «хороший клёв рыбы», дутыш «отверстие во льду, сделанное морским зверем», корга «подводная или надводная низменная отмель», летнёй «южный ветер», лосо «гладкая ровная поверхность моря», приглуб «глубина в море или реке вблизи берега», стамин «ледяная гора», торох «сильный порыв ветра», юро «небольшое стадо рыбы или морского зверя» и т. д.

          Не меньшим разнообразием отличается рыболовецкая терминология рыбаков низовьев реки Дона, например, кабарожник «мелкий сазан», киляк «молодой лещ», талаверка «мелкая густера», сетчик «рыбак, ловящий рыбу сетями», аламан «невод для ловли хамсы», дуб «большая многовесельная лодка, используемая для транспортировки невода», каюк «небольшая двухвесельная лодка, используемая для перевоза рыбы и мелких орудий лова», семень<480> «лом для пробивания прорубей», драчка «невод для лова бычка» и т. д.3

          Если обратиться к терминологии, связанной с профессией плотника, то и здесь можно найти немало специальных терминов, например, слега – «длинная балка», пёрка «сверло у коловорота», матица «поперечная балка, поддерживающая потолок дома», лучковая пила «пила с особой ручкой», ножовка «маленькая пила с одной ручкой», дорожить «сделать особым инструментом желоб на тесине, чтобы с крыши легче скатывалась вода», и т. д.

          Каждая профессия имеет специальный словарь. К сфере профессиональной лексики относится также искусственно созданная научная и техническая терминология, обычно фиксируемая в специальных словарях научных или технических терминов. Между профессиональной лексикой, возникшей естественным путем, и искусственно созданной терминологией существуют точки соприкосновения. В речевой практике эти две лексические системы нередко смешиваются. Однако искусственно созданная терминология отличается большей устойчивостью, стандартностью и не имеет территориальных вариантов.

          Профессиональная лексика обычно употребляется в деловых стилях, отличается точностью значений и мало экспрессивна.

          Вместе с тем профессиональная терминология, в особенности самобытная терминология, может сопровождаться употреблением иногда довольно образных идиоматических выражений, ср., например, некоторые идиоматические выражения, бытующие в языке поморов: набирать гребень (о волне) «повышаться», пойти в жар, например, вода пошла в жар, т. е. «потекла быстрее» (в период прилива или отлива) и т. п., специальные выражения существуют у плотников, например, рубить в лапу, рубить в ус, тянуть бровку, в лексике ямского промысла в говорах Томской области отмечены такие идиоматические выражения, как ходить в ямщину «заниматься товарным извозом», гонять почту «доставлять почту», жить с бичика «добывать средства к существованию извозом'4 и т. д.

          В профессиональном языке летчиков известны выражения лечь на курс, посадить на три точки и т. д.

          Однако эти идиоматические выражения скорее относятся к лексической сфере профессиональных жаргонов, чем к профессиональной лексике в собственном смысле этого слова.<481>

          Групповые, или корпоративные, жаргоныГрупповые, или корпоративные, жаргоны обычно возникают в группах людей, тесно между собою чем-нибудь связанных. Формы связи могут быть самыми различными. Важно, чтобы эта связь каким-то образом объединяла людей, например, служба в армии, обучение в институте или школе, занятие туризмом, спортом, коллекционированием и т. п. Даже отъезд людей для работы на Крайний Север порождает особые жаргонные слова, например, моржовые или комариные – названия надбавки к зарплате в зоне Крайнего Севера5. Длительное пребывание людей на фронте во время Отечественной войны вызвало появление специфических жаргонных слов, например, сабантуй «сильный артиллерийский обстрел», рама «немецкий разведывательный самолет» и т. д. Жаргон возникает в среде людей, предающихся различным порокам, например, картежной игре, пьянству и т. п.

          В лексике групповых, или корпоративных, жаргонов, конечно, есть элементы профессионализма. Ср. такие выражения солдатского жаргона, как сидеть на губе, т. е. «быть на гауптвахте», лимонка – название особого вида гранаты; в жаргоне следователей существует глагол расколоться, например: Подождем, пока он не расколется [63, 53], т. е. «не выдаст своей тайны», среди аспирантов употребителен глагол остепениться, членам ученых советов хорошо известно выражение бросить черный шар, т. е. «забаллотировать», школьники часто употребляют выражение получить кол, т. е. «единицу» и т. д. Однако основная особенность групповых, корпоративных жаргонов заключается не в этом.

          Здесь, как правильно замечает В. Стратен, сказывается не столько деловая потребность, сколько стремление к экспрессии и игра словами [63, 53].

          «Специфическим отличием арго от других видов жаргона,– писал В. М. Жирмунский, – является его профессиональная функция: в то время как...корпоративные жаргоны являются своего рода общественной забавой, языковой игрой, подчиненной принципам эмоциональной экспрессивности, арго, которым пользуются нищие, воры, бродячие торговцы и ремесленники, служит орудием их профессиональной деятельности, самозащиты и борьбы против остального общества» [32, 119].

          Существует довольно много различных групповых жаргонов, всех их охарактеризовать нет никакой возможности. В качестве наиболее типичного образца можно рассмотреть студенческий жаргон, или, как его иногда называют, студенческий слэнг.

          Л. И. Скворцов, изучавший студенческий слэнг в наших вузах, различает в нем две основные категории слов – производ<482>ственное ядро и бытовой словарь [59, 50]. В производственное ядро студенческой речи входят такие слова и выражения, как фак «факультет», стёпа, степуха, стипеша «стипендия», идти на шпорах «отвечать по шпаргалкам «, по диагонали или наискосок «о торопливом, поверхностном чтении учебного материала», кол «единица», историчка «учительница истории», немка «учительница немецкого язка», удочка «удовлетворительно», заход «попытка сдать экзамен», долбач «студент-зубрила», античка «античная литература», шеф «руководитель дипломной или курсовой работы», столкнуть, спихнуть «сдать экзамен или зачет» ядро «ядерная физика», общак «общежитие «, индус «студент индустриального института или техникума», шпаргалет «шпаргалка» и т. д. [59, 50].

          Нетрудно заметить, что подобного рода профессиональная или производственная лексика довольно резко отличается от обычной профессиональной лексики или терминологии. Профессиональная лексика обычно вызывается необходимостью назвать какой-нибудь предмет или явление, с которым производственник сталкивается в своей деятельности. Чаще всего это какой-нибудь особый предмет, мало известный или совершенно неизвестный в кругу других людей. Слово студенческого слэнга не вызывается какой-либо особой необходимостью. Нет никакого смысла создавать особое название для студента индустриального института или техникума. Когда же появилось особое название индус, то основным стимулом его создания явилось стремление создать что-то более выразительное, яркое, озорное, более обращающее на себя внимание.

          В общебытовой словарь входят слова, не связанные непосредственно с учебным процессом. Основу его составляют экспрессивные элементы разговорно-обиходной лексики, ср., например, рубать, хавать, хряпать, штефкать «есть, закусывать», рубон «еда , обед и т. п.», махнуться «обменяться чем-нибудь», притырить «спрятать», петрить, тямкать, тямить «понимать что-нибудь, разбираться в чем-нибудь», накрыться «исчезнуть, пропасть «, а также «не состояться» – о замыслах, планах и т. п., корочки, колеса «ботинки», филонить «бездельничать», увести «взять, присвоить или украсть», купить, прикупить «подшутить над кем-нибудь», пылить «ныть» или «болтать впустую», подкинуть «дать или одолжить кому-нибудь денег», стрельнуть «взять в долг небольшую сумму денег», «попросить папиросу или сигарету «, загорать, опухать «бездельничать, лодырничать «, запрессовать «окончательно договориться о чем-нибудь, уладить какое-нибудь дело» и т. п. [59, 51].

          Предметно-понятийное содержание студенческого жаргона очень многообразно. Наиболее легко в нем выделяются два слоя – спортивная лексика и лабушско-стиляжья лексика (от лабух «музыкант»).<483>

          Спортивная лексика включает слова и выражения, связанные с областью спорта, например: подковать «подбить в игре», «нанести травму», поливать «бить мячом по воротам, бросать мяч в корзину», банка, плюха, штука «гол, очко» и т. д.

          Лабушско-стиляжья лексика имеет в общебытовом студенческом словаре довольно ярко выраженную социальную специфику. Это в большинстве случаев слова, заимствованные из жаргона стиляг, например, берлять «есть, питаться», хилять «идти», выхил «выходка», башли, бабки, шайбочки, финаги «деньги», чувак «парень», чува, чувиха, кадришка «девушка», топталовка или Бродвей «главная улица», «место встреч и прогулок», кирять «пить, выпивать», кирной, бухой «пьяный», керосин, мур, гоп «вечеринка, выпивка», предки «родители», хива, шобла, кодла, хевра, хавира, шарага «группа «своих'», хата «квартира», рок «рок-н-ролл» и т. д. [59, 51-52].

          По своим особенностям стиляжий жаргон близок к воровскому, поскольку он объединяет лексику, связанную с определенными сферами быта, к тому же специально окрашенную.

          В общебытовую лексику студенческого слэнга входит также экспрессивная и оценочная лексика, например: шедеврально, потрясно, клево, колоссально и т. п. (при положительной оценке чего-либо), сапог, охламон, прохиндей (пренебрежительно о человеке), молоток (положительно о человеке), леди, детка, цыпа, мордочка (положительно о девушке), старик, мужик (о мужчине). Существует экспрессивная или просто излюбленная фразеология: дать по мозгам «удивить, ошарашить», до лампочки «мало дела до чего-либо», «ни к чему», как штык «обязательно», «точно» и т. п. [59, 53].

          Жаргоны деклассированныхЖаргоны деклассированных употребляются в сферах людей, принадлежащих к уголовному миру, обычно отбывающих срок наказания в тюрьмах, лагерях и т. п. или занимающихся преступной деятельностью на свободе. Несмотря на наличие территориальных разновидностей, этот жаргон обладает относительным единством. По своей специфике он резко отличается от групповых, или корпоративных, жаргонов. Поэтому есть основание рассматривать его отдельно.

          Воровской жаргон имеет некоторые общие черты с профессиональными лексическими системами. В нем довольно богато представлена терминология, выражающая различные воровские специальности, например: ширмач «карманный вор», мойщик «магазинный вор», майданщик «поездной вор», скокарь или домушник «вор по квартирам», голубятник «вор белья», мокрушник «вор<484>-убийца», кассир или медвежатник «взломщик несгораемых шкафов», стопарь «вор-грабитель», клюкушник «грабитель церквей», банщик «вокзальный вор» и т. д. Довольно разветвленную синонимику имеет глагол воровать, украсть, например: торговать, работать, стырить, купить, сбондить, стибрить и т. д.; много глаголов, обозначающих неудачную кражу: завалиться, засыпаться, сгореть, зашухариться и т. д. Богато представлена синонимика, связанная со словом деньги: сара, сарочка, сармак, сарга, рыжье и т. д.; особые названия существуют для рубля, тысячи, трех копеек, десяти копеек и т. д. Несколько названий имеет воровской притон: гоп, шалман, хевра, хаза, малина и т. д. Существует несколько названий для кошелька и портмоне: кожа, шмель, висячка и т. д. Развернутой синонимикой обладает глагол доносить или донести: лягнуть, хапать, продать, барнаулить и др.

          Довольно развита терминология, относящаяся к воровскому быту. Много слов, связанных с ругательствами, например: легавый, сука, кобёл, шкет, пацан, шпана и т. п., много синонимов имеет слово проститутка: шмара, маруха, баруля, малява, бикса, мигнетка, броха и т. п. Не скупится преступный мир и на пренебрежительные названия для своих постоянных врагов – представителей органов милиции, уголовного розыска, суда и т. д., ср. название милиционера: легавый, легаш, мент, мильтон и т. д., работники Московского уголовного розыска имеют прозвище мурки, ср. также другие названия для работников уголовного розыска – жабы, лягушки и т. п.

          Воровской жаргон богат образными идиоматическими выражениями типа ширму крыть «заниматься карманными кражами» (от слова ширма «кашне, которым прикрывают руки при совершении карманных краж»), сару коцать, букв. «бить деньги» в том же значении, нарезать винта «убежать из места заключения», стукнуть шпалерам «убить кого-либо из револьвера «, брать на перетырку «организовать быструю передачу по рукам украденной вещи», стоять на стреме «караулить» и др.

          Лексике воровского жаргона нередко присущ циничный и грубый эвфемизм, стремящийся прикрыть обычными по внешней форме словами различные преступные действия: «украсть» выражается глаголом купить, «ударить кого-либо ножом» – поцарапать пером, «заниматься карманными кражами» – крыть ширму, «воровать» – работать или торговать и т. д. Удачная кража называется чистой работой, медвежатник или кассир означает «взломщик сейфов'; человек, принадлежащий к уголовному миру, называется просто свой или своя; «убивать с целью ограбления» выражается внешне безобидным глаголом мокрить и т. д.

          В этом цинизме ярко отражена особая психология людей уголовного мира, презрение к нормам и правилам человеческого об<485>щежития, напускная бравада и грубость. «Ирония и юмор, насмешка и презрение к существующему, – замечает В. М. Жирмунский, –порождаются не столько положительным социальным идеалом, сколько нигилистическим отрицанием всех общезначимых социальных ценностей, анархическим бунтарством и циническим аморализмом» [32, 163].

          Типология воровского жаргона имеет смешанный характер. В нем содержатся и некоторые признаки корпоративных жаргонов, и отдельные элементы условных языков, существующих на базе своеобразного воровского просторечия.

          Условные языки ремесленников-отходников, торговцев иблизких к ним социальных группУсловные языки ремесленников-отходников, торговцев и т. д. были широко распространены в царской России. Наибольшей известностью среди них пользовались так называемые офени – крестьяне Вязниковского, Ковровского и частью Шуйского уездов Владимирской губернии, которые, торгуя разными мелочными товарами, ежегодно со своими подвижными лавочками-коробьями отправлялись во все концы России вплоть до самых отдаленных областей Сибири [64, 22].

          Условные языки существовали также у странствующих ремесленников – Шаповалов, портных, глинотоповит. д. Существуют сведения о распространении тайных языков среди нищих и т. д.

          Лексико-семантическая система искусственных языков-жаргонов этого типа свободна от узкой профессиональной специализации. По наблюдениям В. Д. Бондалетова, их словарь включает в себя обозначения главнейших явлений и предметов природы, пищи, жилища, утвари, одежды и обуви, человека, животных и растений, типичных действий и качеств и т. д., т. е. всего того, с чем приходилось иметь дело ремесленникам и торговцам как на стороне, так и у себя дома. Доля собственно профессиональной лексики в арго не превышает 5% словарного фонда и включает обозначения лишь важнейших предметов и понятий соответствующей профессии [15, 11].

          Наиболее характерной особенностью условных языков странствующих ремесленников, торговцев и т. п. является их ярко выраженный криптолалический характер, выражающийся в стремлении употреблять специально изобретенные или искусственно деформированные слова, совершенно непонятные для окружающих. Их значение известно только узкому кругу лиц, пользующихся этим языком. Ниже приводятся образцы слов из условного языка офеней: баш «грош», брысить «весить», бурьмеха «шуба» вербухи «глаза», вершеть «видеть», висляк «огурец», воскарь «лес», вохра «кровь», вячо «много», дряба «вода», дулик «огонь», елтуха<486> «жена», жуль «ножик», качуха «тюрьма», костер «город», куреха «деревня», ламиха «полтина», лох «мужик», мурлять «варить, печь», мурляло «повар», пащонок «дитя, ребенок», прилеш «приказчик», пулец «купец», стоден «богат», троить «есть», феро «сено», хирки «руки», широго «дорого», шур «вор», щедреха «свеча», яжжуха «брюхо» [64, 25-27]. Примеры из условного языка мелких торговцев г. Кашина: бусать «пить», вершать «знать», дуль «мужик», елкас «картуз», зонить «нести», керить «пить», маз «товарищ», мара «девица», тарить «курить», шамно «дешево» и т. д. [60, 11-18].

          Общее назначение этой криптоглоссии понятно. Фразы, составленные из подобных слов, были непонятны для окружающих. Тайный язык давал возможность боящимся конкуренции ремесленникам скрыть секреты своего ремесла.

          Торговцам часто было необходимо договориться друг с другом о совместном обмане покупателя, о заключении какой-нибудь темной сделки и т. п. Наличие непонятного для окружающих жаргона лучше всего способствовало достижению этих целей, ср., например, фразу: Обтыривай, маз, чапцов-то клёвее: неёла не ухлят «обделывай, друг, покупателей-то ловчее: ничего не смыслят» [60, 24] или Дуль меркулит у ловяка, шовар на громах в скумеше, немель никово: зонь сюды скумеш-то. «Мужик спит у лошади, товар на телеге в мешке (а) нет никого: волоки сюда мешок-то» [60, 22].

          В. Д. Бондалетов утверждает, что условные языки занимают промежуточное положение между подлинно искусственными, сознательно конструируемыми семиотическими системами (секретными кодами, а также языками типа эсперанто, новиаль) и природными, или естественными, языками, поскольку практическое функционирование условных языков в значительной мере напоминает жизнь и функционирование обыкновенных языков [15, 10– 11].

          По своему типу условные языки не принадлежат к искусственным языкам жаргонного характера. В. М. Жирмунский относил их к категории жаргонов [32, 119]. М. Н. Петерсон сближал их С воровским жаргоном [49, 15]. Однако от искусственных языков они отличаются тем, что не имеют искусственно созданной грамматической системы и существуют на базе разговорной речи. Именно это свойство и придавало им особую гибкость и маневренность.

          Источники жаргонной лексикиВсякий жаргон существует, как правило, на базе разговорного языка данной страны. Собственно жаргонная лексика всегда составляет часть словаря жаргона, хотя в некоторых жаргонах<487> ее процент может быть довольно высок, например, в условно-профессиональных жаргонах бродячих торговцев и ремесленников.

          Источники жаргонной лексики могут быть различными. Прежде всего жаргоны используют слова местного диалекта, часто придавая им необычное и специфическое значение, например, широко известный термин жаргона уголовников баланда, возникший еще в царской России, восходит к диалектному ряз., тмб., симб. баланда «род ботвиньи, холодец из заквашенного на муке отвара свекольной и иной ботвы с окрошкою» [23, 42]. В жаргоне уголовников это слово приобрело значение тюремной похлебки.

          Для образования жаргонных слов широко используется переосмысление значений, например, угол «чемодан» (т. е. вещь, занимающая какой-нибудь угол дома), гроб «сундук» (внешнее сходство), сука – ругательное слово, употребляемое по отношению к доносчикам (импульсом для переосмысления, по всей видимости, послужил просторечный глагол сучиться «передавать друг другу новости, сплетни»); рыжьё «золото» (сходство по цвету), скачки «танцы», шайбочки «деньги» (использовано внешнее сходство монеты с шайбой), предки «родители», кожа «бумажник» (название материала), подковать «повредить ногу при футбольной игре» (метафора), отсвечивать «мешаться» (метафора), маслина «пуля» (внешнее сходство), ишачить «работать» (сравнение с работой ишака), увести «присвоить» или «украсть» (образное сравнение), заправиться «поесть» (сравнение с заправкой машины бензином) и т. п.

          Значительно реже слова создаются на основе звукоподражания, например, шамать «есть» от шамкать, бимбор «часы» (в воровском жаргоне) от звука типа бим-бом, издаваемого при звоне стенных часов и т. д.

          В ряде случаев возникновение новых слов и значений оказывается опосредствованным наличием других жаргонных слов, например, слово легавый «доносчик» связано с легавый «пес». Распространению этого слова, связанного с названием породы собаки, в значительной мере способствовало распространенное в воровском жаргоне слово сука «доносчик». Слово перо «финский нож» не связано непосредственно с обычным словом перо. Оно возникло при посредничестве слова писать «резать», например, расписал его, т. е. «изрезал ножом».

          Типичным для жаргонных образований является явление «фонетической мимикрии» – звукового уподобления слова или его преображенного варианта другим словам, например, дай петуха, т. е. «дай твою руку (пять пальцев), чтобы поздороваться», хорёк, т. е. «оценка «хорошо'», прошка «нюхательный табак» (измененное слово порошок при ассоциации с именем Прошка), Мирошка «мировой судья», по ассоциации с именем, Гришка – «гривенник» (тот же принцип); Яшка – «самосвал Ярославского завода» и т. д.<488>

          Жаргоны часто используют лексику других жаргонов. Такие слова воровского жаргона, как кимать «спать», кич «тюрьма», косуха «тысяча», похлить «пойти», сармак «деньги», хаза «квартира», ширмач «карманный вор» и т. д. заимствованы из условного языка странствующих торговцев-офеней [20, 44-52].

          Возможность взаимопроникновения различных жаргонов неоднократно отмечалась исследователями этого вопроса. «Воровской жаргон немыслимо рассматривать разрозненно от других жаргонов, – писал В. Тонков. – Между воровским языком и прочими условными языками происходит взаимный обмен языковым материалом, его слова переходят не только в другие жаргоны, но просачиваются в обыкновенную речь». [65, 51].

          В студенческом жаргоне, жаргонах школьников и в особенности в жаргоне стиляг нередко встречаются заимствования из воровского жаргона, например: кимарить или кимать «спать», клифт «пиджак, костюм», примирить «спрятать», хруст «рубль», хилять «идти», хевра, хавира «компания, группа «своих'», и т. д.

          При переходе слова из одного жаргона в другой иногда существенным образом меняется его значение. Так, например, если в воровском жаргоне слово гоп означает «притон», то в жаргоне стиляг оно имеет значение «вечеринка», если в молодежном жаргоне шайбочки означает «деньги», то в жаргоне стиляг это не просто «деньги», а преимущественно «денежные средства, приобретенные нетрудовым или нечестным путем» и т. д.

          Условные языки и жаргоны охотно прибегают к иноязычным заимствованиям. Усвоению иноязычных заимствований отчасти способствовал подвижной образ жизни некоторых социальных групп – ремесленников, торговцев, уголовных элементов и др.

          Однако главная причина заключается в том, что непонятное иноязычное слово является хорошим средством маскировки. Так, в русских условных языках исследователями обнаружены слова, заимствованные из цыганского языка, например дуёк «два рубля», ср. цыг. дуй «два» деш «десять рублей», ср. цыг, деш «десять», парняга «двадцать пять рублей», от цыг. парно «белый», шур «вор» от цыг. чорес «воровать» и т. д. [17, 235– 240]. Встречаются цыганские элементы и в русском воровском жаргоне, например, хрять «бежать, идти» от цыг. te px'ires «ходить, бродить» [7, 151], тырить, толкать «красть» восходит к цыганскому глаголу te terк's, имеющему значение «держать, иметь, брать, ждать», и т. д. [7, 153].

          Встречаются в условных языках, правда, в небольшом количестве, заимствования из германских языков, например, агунда «собака», флеш «мясо», стод «бог», ср. шв. stod «изваяние, статуя» [14, 231]. Из германских заимствований, встречающихся в воровском жаргоне, можно отметить такие слова, как блатной «представитель уголовного мира». По мнению В. В. Стратена, это слово пришло в русский язык через польские арго из немецкого<489>Rotwelsch, где имеются слова platt «доверенный», Blatter «вор» ср. также в языке идиш blat «доверенный, согласный на что-либо», польск. blat «укрыватель краденого», blat byc «согласиться на что-либо». Далее, клифт, «пальто, пиджак» из немецкого арготического Kluft «одежда» [62, 134] и т. д.

          Отмечены также заимствования из польского и украинского языков. Встречаются отдельные заимствования из еврейского, например, ксива «письмо», хипес «ограбление при участии красивой проститутки», хевра «воровская компания или шайка» [69], масемат «кошелек» [42, 123], а также заимствования из тюркских языков, например, сара «деньги» от тат. сары «желтый», вероятно при посредстве жаргонного слова рыжье «деньги», кич «тюрьма» от тат. k'ica «ночь, мрак» и т. п. [28, 166-179]. В условных языках странствующих торговцев и ремесленников обнаруживаются слова греческого происхождения, например, кимать «спать», кисара «четыре копейки», пенд «пятак», декан «десять копеек» [20], херка «рука», микро «мало» и т. д. В некоторых условных языках встречаются заимствования из финно-угорских языков, главным образом из мордовского, например: альма «окно» от эрзя-морд. вальма «окно», качам «дым» от эрзя-морд. качамо «дым», кулыснуться «умереть» от эрзя-морд. куломс «умереть», ламо «много», ср. эрзя-морд. ламо «много», тракс «корова», ср. мокша-морд. тракс «корова» и т. д. [16, 260-268].

          Жаргоны используют в основном словообразовательные средства того языка, на базе которого они существуют, хотя абсолютного единства в этом отношении между ними нет. Словообразовательные средства так называемых условно-профессиональных языков шире. В таких жаргонах, как студенческий, жаргон уголовников, их значительно меньше. При всем этом различии жаргонам, существующим на базе русского языка, присущи некоторые излюбленные суффиксы имен существительных. Эти суффиксы следующие: 1) –ак/-як – слабак «неспособный сделать что-либо», общак «общежитие», кисляк «лимон», висляк «огурец», ховряк «барин» и т. д.; 2) –ач – стукач «доносчик», строгач «строгий выговор», левач «работающий налево» (незаконно), липач «изготовляющий фальшивые деньги или документы», трепач «говорящий вздор», ширмач «карманный вор» и т. д.; 3) –арь – тихарь «переодетый агент уголовного розыска», дикарь «не курортник» и т. д.; 4) –ага/-яга – штормяга «сильный шторм», работяга «работающий в лагере за другого», шарага «компания «своих'» и т. д.; 5) –уха – кинуха «кинотеатр», степуха «стипендия», маруха «любовница вора», вечеруха «вечеринка», бармуха «овца», косуха «тысяча» и т. д.6 Довольно часто употребляется суффикс –ник, например:<490> обзетильник «обманщик», сумарник «амбар», бухарник «стакан и т. д. В обычном разговорном, а также литературном языке эти суффиксы употребляются в словах со стилистически сниженным значением, имеющих нередко фамильярный оттенок. В жаргонах они используются в целях придания словам своеобразной экспрессии.

          Довольно часто, опять-таки в целях придания экспрессия, используются в жаргонах слова с уменьшительными суффиксами (инфантилизм речи), например: кадришка «девушка», клифтишка «пиджак», киношка «кино», обаяшка «обаятельная девушка», междусобойчик «выпивка в узком кругу» и т. д.

          Очень часто имеет место прием включения («сведения» – по А. А. Реформатскому, универбизации), выражающийся в сведении внешней синтагмы к внутренней: ср. Третьяковка «Третьяковская галлерея», Ленинка «библиотека им. В. И. Ленина», зачетка «зачетная книжка» и т. п. Этот прием восходит еще к 40-м годам XIX в.

          В студенческом жаргоне употребителен искусственный суффикс –он, например, выпивон «выпивка», закусон «закуска», рубон «еда», потрясон «потрясение» и т. д. Типичны для этого жаргона также сокращения типа рест «ресторан», теле «телевизор», пед «велосипед» и т. д. [59, 54].

          В некоторых условно-профессиональных жаргонах в целях придания обычным словам непонятной формы широко применялся прием префиксации слогов ку или ша, шу, например, кутуча «туча», кугора «гора», кулуг «луг», кувечер «вечер», шурека «река», шуветер «ветер», шугром «гром» и т. д. [55,6-7]. Существовал также так называемый говор «по щам», отличительная особенность которого состояла в том, что слово удваивалось, причем в первый раз начальный согласный заменялся на ш, а во второй раз конечный согласный – на ц. Например, шовроц = ров, шайдац = дай и т. д. [29, 2].

          В потайном языке немецких буршей, так называемом Li-Sprache, в целях маскировки использовался слог –li-, например, Liliebe – Liebe «любовь», haliben – haben «иметь» и т. д. [52, 158].

          Некоторые общие особенностисоциальных разновидностей речиНаряду с весьма существенными различиями, социальные разновидности речи имеют некоторые общие особенности. Одна из таких особенностей состоит в том, что, подобно территориальным диалектам, социальные разновидности речи также имеют территориальные различия. Совершенно очевидно территориальное раз<491>личие так называемых крестьянских диалектов, поскольку различны сами территориальные диалекты. Территориальные различия обнаруживает также профессиональная и жаргонная лексика.

          Проф. П. Я. Черных приводит некоторые оленеводческие термины, распространенные в Колымском крае, например, выпороток «молодой олений теленок не старше двух месяцев от рождения», каргин «убойный олень чукотской породы», комляк «олень, еще не достигший одного года», лончак (от лонись «в прошлом году») «олень по второму году», третик «олень третьего года», полетень «мягкая часть оленьего мяса, снятая с заднего стегна», шастина «часть оленьего стада в 50-100 голов» и т. д. Русская оленеводческая терминология Печорского края имеет совершенно другой характер, например, неблюй «молодой олень, не достигший годового возраста», хорь «олень-производитель в возрасте 3-4 лет», езейка «скребок для выделки шкур» и т. п.7

          Вспоминая свои гимназические годы, Е. Д. Поливанов писал: «Я помню, как нам во втором-третьем классе, например, в голову не приходило употребить в разговоре между собою слово «угостить»: оно регулярно заменялось через «фундовать», «зафундовать»... Совершенно не употреблялось и слово «товарищ» в таких, напр., случаях, как «он – хороший товарищ»: надо было сказать кулей, «хороший товарищ» – штрам кулей и т. д.» [50, 161]. По-видимому, это был какой-то местный гимназический жаргон города Риги. Современному молодежному слэнгу эти слова неизвестны. Говоря о воровском жаргоне, Е. Д. Поливанов отмечал, что единого блатного языка у нас (как, вероятно, и в других больших странах) не имеется: кроме наиболее распространенной (но текучей в хронологическом отношении, т. е. с каждым годом претерпевающей значительные изменения) системы криптолалического языка настоящих уголовных преступников и диалектальных ее вариаций – по отдельным районам, часто даже по отдельным тюрьмам – есть еще целый ряд лишь приближающихся к «блатной музыке», но весьма разнообразных жаргонов (или просто совокупностей словарных особенностей), иногда не носящих уже криптолалического характера, из которых каждый объединяет специфическую группу социальных низов (напр., или проституток, или шулеров, или беспризорных и т. д.), притом в данном только географическом районе, иногда в данном только городе [50, 167].

          В. Тонков, занимавшийся в 30-х годах исследованием воровского жаргона, отмечал, что в словарях московских тюрем преобладал архаическо-национальный элемент, а в языке воров западных тюрем чувствовалось западное влияние [65, 55].

          Существует жаргонная лексика, имеющая значение только<492> для определенного города, например, в жаргоне спекулянтов часть улицы Горького в Москве от гостиницы Москва до площади Моссовета называется Плешка; Аннушка – трамвай «А» в Москве, Павлинка – проспект Павлина Виноградова в Архангельске и т. д.

          Профессиональная и жаргонная лексика так же, как все в языке, исторически изменчива. Бытовая профессиональная лексика меняется значительно быстрее, чем специальная техническая и научная терминология, что естественно связано с прогрессом в области техники. Так, например, с изменением техники изготовления плотов, с введением сплоточных машин, связывающих бревна проволокой, а также с устранением широко применявшегося ранее метода самосплава древесины без помощи катеров, исчез целый ряд специфических терминов, например, ромшина «толстая поперечная жердь, к которой прикреплялись бревна с помощью черемуховых виц и клиньев», прикол «толстый кол или столбик, к которому прикрепляли канатом плот в случае сильного ветра», лотовка «большой плот с применением волочащихся по дну реки лотов или металлических грузов» и т. д. В языке архангельских поморов начинает исчезать некогда широко распространенное слово карбас «большая парусная лодка». Сейчас, когда на карбасах вместо паруса стали ставить моторы, они уже называются не карбасами, а дарами; исчезло слово стрик или стрики – так назывались раньше с прибавлением более точных определений ветры шестнадцати румбов, отличаемые на компасе между главными румбами и межниками, например: Стрик запада к шолонику «ветер 258 3/4° 3».

          «Профессиональный диалект русского летчика, – замечает Л. В. Успенский, – не есть, конечно, нечто неизменное во времени и целое по своему составу. Язык, на котором сообщаются (в своем кругу и по профессиональным надобностям) советские летчики до сих пор, далеко не сходен с тем, как изъяснялись летчики-офицеры в Севастополе и Гатчине в 1912-1913 гг.» [66, 165].

          Не остается неизменной и жаргонная лексика. Жаргонные слова конкурируют между собой. Все менее выразительное оказывается в большей степени подверженным исчезновению. Любопытно отметить, что из многих названий воровских притонов, как-то: гоп, хевра, хаза и малина – наиболее конкурентоспособным оказалось название малина. Другие названия или суживают свое значение, например, гоп, хевра, или исчезают (хаза).

          А. М. Хирьяков рассказывает об уголовном арестанте, который подметил изменения в воровском жаргоне петербургских трущоб Крестовского. «Теперь многое изменилось, – говорил Митька-маляр. – Умственнее язык стал. Прежде, например, бумажник называли: лопата, а теперь говорят кожа; лом у Крестовского называли фомка. Почему фомка? Неизвестно. А теперь говорят:<493> Гитара. Умственнее!» (А. М. Хирьяков. Три встречи. «Современник», 1911, ?1, стр. 352). Сильно меняется и студенческий жаргон. В прежнее время в среде семинаристов были распространены такие слова, как банка «удар, побои», банку дать «побить», взорвать «получить что-нибудь на чай», выкусывать «проделать что-нибудь», золотарь «бродяга, пропойца», кабалиться «срезаться при ответе урока», ковать «сочинять, говорить от себя, а не по книге», мылявый «льстивый, хитрый», скоблить «учить наизусть», удить «подглядывать в книгу при ответе урока» и т. п.8 В современном студенческом жаргоне эти слова уже не употребляются. Исследуя студенческий жаргон, Л. И. Скворцов отмечает, что строгое синхронное описание жаргона затрудняется тем, что его лексический состав во многих своих частях подвижен, непостоянен; иногда даже через год-другой многое воспринимается носителями как устаревшее и перестает активно употребляться, что-то входит в моду как новое; происходит постоянное пополнение синонимических рядов и т. д. [59, 50].

          Обычно языковой базой жаргона является просторечный стиль речи. Характерные черты просторечия придают некоторые общие черты жаргонам, например, наличие слов и выражений с ярко выраженной экспрессивной окраской. Кроме того, просторечие способствует переносу слов из одного жаргона в другой.

          Проницаемость лексических систем социальных вариантов речи и их взаимовлияние. Связь жаргонной лексики с просторечием. Образование интержаргонаСоциальные варианты речи (профессиональные и условные языки, жаргоны) не имеют собственного грамматического строя, отличаясь друг от друга только в области лексики. Поскольку лексика любого языка обладает высокой проницаемостью, то и социальные варианты речи не имеют абсолютно непроницаемых лексических систем. Литературный язык постоянно пополняется за счет диалектной и просторечной речи, просторечие само обнаруживает различные степени приближения к литературной речи. Всюду происходит взаимовлияние и взаимопроникновение различных лексических систем. Слова одного жаргона часто переходят в другой. Слова условных языков странствующих торговцев и ремесленников попадают в жаргон уголовников, оттуда они проникают в жаргоны школьников, студентов, стиляг, спекулянтов и т. д. Проникают в жаргоны также слова из различных профессиональных лексических систем и профессиональных жаргонов.<494>

          Жаргонные слова не только кочуют из жаргона в жаргон, но довольно часто проникают и в обычную разговорную речь. Особенно благоприятной средой для проникновения всякого рода арготизмов является просторечная лексика. Просторечная лексика отличается специфической экспрессивной стилистической окраской фамильярности, иронии, бранности, шутки, ласки, презрения. Слова разговорной бытовой лексики, называя что-либо, дают также и определенную оценку называемого. Будучи не связано строгими нормами, просторечие постоянно создает различные новые образные слова, метафорические выражения и т. п. В нем всегда ощущается нужда в новых средствах экспрессии. Неудивительно, что каждое жаргонное слово, которому часто нельзя отказать в особой образности, оригинальности, экспрессивности и броскости, является находкой для просторечия.

          Некоторые исследователи отмечали в 20-х годах как своего рода бедствие необычайное засорение языка школьников блатными словами. Однако это бедствие имело некоторые объективные причины. Дело в том, замечает Е. Д. Поливанов, что у этих «хулиганских слов» более обильное отдельными представлениями содержание, чем у обыкновенных (а потому и пустых в известном отношении) эквивалентов из нормального языка, и этим более богатым содержанием, разумеется, и объясняется то, что их предпочитают обыкновенным словам [50, 161].

          В обиходной речи можно найти немало слов и выражений жаргонного происхождения, например: пацан (обращение к несовершеннолетним), стырить «украсть», подстрелить «выпросить что-нибудь», припухать «спать», офонареть «потерять рассудок, поглупеть», филонить «бездельничать», загнать «продать», капать «доносить», будка «физиономия», блатной «принадлежащий к уголовному миру», кумбола «голова», женатик «женатый человек», предки «родители», бабочка «рубашка-безрукавка», поднять хай «поднять шум», в ажуре «в порядке», каюк «конец, гибель», амба «окончательно, всё» (например: двадцать пять рублей и амба) и т. д.

          Жаргонные слова, проникая в просторечие, часто лишаются своей ярко выраженной социальной окрашенности и зашифрованности, нередко они переосмысляются и образуют так называемый интержаргон, или слой арготической или просторечной лексики, что ведет к известному сближению различных социальных разновидностей речи. Границы между ними становятся менее отчетливыми и определенными.

          Пополняя свой лексический запас из самых различных жаргонов, интержаргоны нередко используют и лексику так называемых профессиональных языков, например, шуровать «энергично работать» взято из специального словаря кочегаров, где оно означает «бросать дрова или уголь в топку», маскироваться «бездельничать» заимствовано из армейского жаргона и т. д.<495>

          Границы между различными социальными вариантами речи становятся еще более трудноопределимыми, если принять во внимание, что почти каждый человек является носителем нескольких лексических систем, принадлежащих разным социальным вариантам речи. Показательным в этом отношении является язык моряков и летчиков. Квалифицированный моряк безусловно знаком с определенной профессиональной лексической системой, касающейся его специальности. Он отдает себе отчет в том, что означают такие слова, как кнехт, шканец, кильватер, шпангоут, клюз и т. д. Одновременно ему известны слова и выражения морского жаргона, например, пришвартоваться к девушке т. е. «идти рядом с ней», бросить якорь, т. е. «жениться» и т. д. Ему, конечно, известен также – как воспоминание о годах студенчества – студенческий слэнг и элементы лексики других жаргонов.

          Чего только нет в языке летчиков? Здесь и специальные термины, касающиеся авиации, типа штурвал, элероны, шасси, старт, и выражения вроде бабовоз «летчик пассажирской линии», анюта «самолет марки АНТ», барахлить «плохо работать» (о моторе). Некоторые слова специального языка летчиков оказываются общими со словами специального языка шоферов, например, газ «поступление смеси в цилиндры мотора», газануть «внезапно увеличить обороты мотора» и т. д.

          О стилистических функциях социальных вариантов речиСоциальные разновидности речи, как было показано в предыдущих разделах, представляют далеко не одинаковые по своей природе явления. Так, например, профессиональные языки, если отвлечься от их арготической окрашенности, можно рассматривать как специализированные лексические системы. Различного типа жаргоны – студенческий, некоторые профессиональные жаргоны, воровской жаргон и т. п. – это скорее своеобразные просторечные стили.

          Ко всем социальным вариациям речи совершенно неприменимо, на наш взгляд, понятие диалекта, поскольку они не имеют специфической фонетической системы, специфического грамматического строя и существуют на базе обычного языка.

          Есть и еще одна характерная черта, которая объединяет между собою почти все социальные разновидности речи: все они выполняют стилистические функции. Уголовник, пользующийся воровским жаргоном в определенной среде, вряд ли будет употреблять его при разговоре со своей женой или с детьми. Трудно представить себе такого студента, который решился бы сдавать государ<496>ственные экзамены, пользуясь студенческим слэнгом. Инженер или ученый, использующий техническую терминологию в своих работах или при разговоре с людьми своей специальности, во всех остальных случаях будет пользоваться обычным разговорным языком. Даже буржуа, которому некоторые социологи приписывают в качестве отличительного «классового» признака использование литературного языка также и в домашнем обиходе, на самом деле непрочь в кругу своих близких перейти на язык, окрашенный просторечными и диалектными элементами.

          Отсюда следует, что социальные варианты речи, подобно стилям, употребляются прежде всего в определенных условиях, там, где соответствующий стиль речи оказывается принятым и уместным.

          Сама мысль о близости социальных вариантов к стилям высказывалась неоднократно разными исследозателями. Д. С. Лихачев отмечал, что арготирующий может произвольно переходить от употребления обычной речи к арго и обратно, что арго подчиняются, по-видимому, какому-то определенному языковому заданию, что употребление арготических слов может быть рассмотрено как стилистическая организация речи [43, 373].

          Е. Д. Поливанов, характеризуя различные жаргоны, приближающиеся к «блатной музыке», склонен был считать их просто совокупостями словарных особенностей [50, 167]. По мнению Л. И. Скворцова, для жаргона в старом понимании (замкнутая речевая система большей частью антиобщественной социальной группы) в нашем обществе вообще нет социальной основы. Жаргон в нашем понимании – это, в сущности, «жаргонно окрашенная лексика». Она возникает и существует в силу установки на интимный, фамильярно-сниженный стиль речи при социально-речевой общности той или иной группы носителей языка [59, 48]. Заметим, что стилистическая функция социальных разновидностей речи проявляется особенно отчетливо, когда говорящий владеет лексическими системами разных социальных вариантов. Таким образом, по своим особенностям социальные варианты речи ближе всего стоят к речевым стилям, а не к диалектам, как нередко утверждают авторы специальных исследований.

          В заключение следует отметить, что вопросы социальной дифференциации языка, несмотря на большой интерес, проявляемый к ним в настоящее время в мировой лингвистике, в целом изучены еще далеко не достаточно. В центре внимания социолингвистических исследований находится вопрос о соотношении социальных и лингвистических структур (в этом плане наиболее существенным представляется вывод о подвижности соотношения структуры общества и социальной дифференциации языка). В них также ставится вопрос о специфическом характере социальной дифференциации языка и ее соотношении с другими типами языковых раз<497>граничений (территориальными и функционально-стилистическими). Обобщенное представление о соотнесенности социальных и территориальных дифференциаций нашло свое выражение в понятиях «вертикального» и «горизонтального» членения языка, которые используются в работах немецких и французских ученых. Имеются, наконец, отдельные попытки перенести социальную проблематику в исторический аспект рассмотрения языка.

          Библиография1. М. А. Абдрахманов. К вопросу о закономерностях диалектно-языкового смешения (на материале тюркского говора дер. Эушта Томского р-на). Томск, 963.

          2. С. Аманжолов. Вопросы диалектологии и истории казахского языка. Алма-Ата, 1959.

          3. Архив К. Маркса и Ф. Энгельса, т. IX. 1941.

          4. А. Ш. Афлетунов. Языковые особенности татар западной и юго-западной части БАССР. (Автореф. канд. дисс.). Казань, 1961.

          5. Р. В. Бабушкина. Темяшевский диалект мокша-мордовского языка. – В кн.: «Очерки мордовских диалектов», т. IV. Саранск, 1966.

          6. Т. Г. Баишев. Башкирские диалекты в их отношении к литературному языку. М., 1955.

          7. А. И. Баранников. Цыганские элементы в русском воровском арго. – В сб.: «Язык и литература», т. VII, Л., 1931.

          8. Л. И. Баранникова. О внутреннем (диалектном) членении языка.– В сб.: «Язык и общество». Саратов, 1967.

          9. Л. И. Баранникова. О некоторых особенностях развития диалектов на территории позднего заселения. Там же.

          10. Л. И. Баранникова. О разграничении языка и диалекта. – В сб.: «Язык и общество», М., 1968.

          11. Р. М. Баталова. Оньковский диалект коми-пермяцкого языка. (Автореф. канд. дисс.). Кудымкар, 1962.

          12. И. А. Батманов. Северные диалекты киргизского языка. Фрунзе, 1938.

          13. М. Г. Бибин. Говоры наскафтымской мордвы. (Автореф. канд. дисс.). Саранск, 1966.

          14. В. Д. Бондалетов. Заимствования из германских языков в лексике русских условно-профессиональных арго. – В сб.: «Вопросы теории и методики изучения русского языка». Саратов, 1965.

          15. В. Д. Бондалетов. Условно-профессиональные языки русских ремесленников и торговцев. (Автореф. докт. дисс.), М., 1966.

          16. В. Д. Бондалетов. Финно-угорские заимствования в русских условно-профессиональных арго. – В сб.: «Вопросы теории и методики изучения русского языка». Саратов, 1965.

          17. В. Д. Бондалетов. Цыганизмы в составе условных языков. Там же.

          18. М. А. Бородина. Проблемы лингвистической географии. М. – Л., 1968.

          19. Н. Б. Бурганова, Л. Т. Махмудова. К вопросу об истории образования татарских диалектов и говоров. – В сб.: «Материалы по татарской диалектологии». Казань, 1962.

          20. Н. Н. Виноградов. Галивонские алеманы. Условный язык галичан (Костромской губернии). Петроград, 1915.<498>

          21. Т. М. Гаранов. Об изучений разговорной речи западных башкир. – В сб.: «Башкирский диалектологический сборник». Уфа, 1959.

          22. Н. П. Гринкова. К вопросу о влиянии великорусских говоров на пограничные украинские (Очерки по русской диалектологии, VI). – «Известия по русскому языку и словесности АН СССР». Л., 1930, т. III.

          23. В. Даль. Толковый словарь живого великорусского языка, т. I, М. 1955.

          24. С. З. Деваев. Диалекты мокша-мордовского языка в фонологическом аспекте. – В кн.: «Очерки мордовских диалектов», т. IV . Саранск, 1966.

          25. В. Я. Дерягин. О развитии диалектов Архангельской области по данным истории и географии слов. (Автореф. канд. дисс.). М., 1966.

          26. А. В. Десницкая. Албанский язык и его диалекты. Л., 1968.

          27. Н. Джунусов. Казахский переходный говор на территории Каракалпакской АССР (на материале западных и северо-восточных районов). (Автореф. канд. дисс.). Алма-Ата, 1965.

          28. Н. К. Дмитриев. Турецкие элементы в русском арго. – В сб.: «Язык и литература», т. VII, Л., 1931.

          29. В. Н. Добровольский. Некоторые данные условного языка калужских рабочих. СПб., 1900.

          30. А. П. Дульзон. Кетский язык. Томск, 1968.

          31. В. М. Жирмунский. Восточно-средненемецкие говоры и проблема смешения диалектов. – В сб.: «Язык и мышление», тт. VI –VII. М. – Л., 1936.

          32. В. М. Жирмунский. Национальный язык и социальные диалекты. Л., 1936.

          33. В. М. Жирмунский. О некоторых проблемах лингвистической географии. – ВЯ, 1954, ?4.

          34. В. М. Жирмунский. Немецкая диалектология. М. – Л., 1956.

          35. В. М. Жирмунский. Процессы языкового смешения в франко-швабских говорах южной Украины. – В сб.: «Язык и литература», т. VII, Л., 1931.

          36. И. Г. Иванов. К вопросу о происхождении тонашевских марийцев. – В кн.: «Происхождение марийского народа». Йошкар-Ола, 1927.

          37. М. И. Исаев. Дигорский диалект осетинского языка. М., 1966.

          38. А. С. Канюкова. Чувашская диалектология. Чебоксары, 1965.

          39. Карельские народные сказки. Южная Карелия. Л., 1967.

          40. Д. Г. Киекбаев. Некоторые вопросы изучения башкирских и татарских диалектов. – В сб.: «Памяти В. А. Богородицкого» («Уч. зап. Казанского ун-та», т. 119, кн. 5). Казань, 1961.

          41. П. С. Кузнецов. Русская диалектология. Изд. 3. М., 1960.

          42. Б. А. Ларин. Западноевропейские элементы русского воровского арго. – В сб.: «Язык и литература», т. VII. Л., 1931.

          43. Д. С. Лихачев. Арготические слова профессиональной речи. – В сб.: «Развитие грамматики и лексики современного литературного языка», М., 1964.

          44. В. И. Лыткин. Диалектологическая хрестоматия по пермским языкам. М., 1955.

          45. В. И. Лыткин. Коми-зырянский язык. – В сб.: «Языки народов СССР», т. III. М., 1966.

          46. В. И. Лыткин. Коми-язьвинский диалект. М., 1961.

          47. P. P. Мингулова. Особенности чистопольского говора татарского языка. (Автореф. канд. дисс.). Казань, 1963.

          48. Немецкая диалектография. М., 1955.

          49. М. Н. Петерсон. Язык как социальное явление. «Уч. зап. Ин-та языка и литературы РАНИОН», 1927, т. I.

          50. Е. Д. Поливанов. О блатном языке учащихся и о «славянском» языке революции. – В кн.: Е. Д. Поливанов. За марксистское языкознание. М., 1931.<499>

          51. Е. Д. Поливанов. Русский язык как предмет грамматического описания. Там же.

          52. Е. Д. Поливанов. Стук по блату. Там же.

          53. Е. Д. Поливанов. Узбекская диалектология и узбекский литературный язык. Ташкент, 1933.

          54. В. В. Решетов. К вопросу о взаимодействии узбекских и южных киргизских говоров. – «Труды Ин-та языка и литературы АН Киргизской ССР», 1956, вып. 6.

          55. Е. Р. Романов. Катрушницкий лемезень. Условный язык дрибинских Шаповалов. СПб., 1901.

          56. М. А. Романова. К вопросу о формировании сибирских говоров. (Автореф. канд. дисс.). М., 1967.

          57. Русская диалектология. Изд. 2. М., 1965.

          58. А. М. Селищев. Русские говоры казанского края и русский язык у чуваш и черемис. «Уч. зап. Ин-та языка и литературы РАНИОН», 1927, т. I.

          59. Л. И. Скворцов. Об оценках языка молодежи (жаргон и языковая политика). – В сб.: «Вопросы культуры речи», вып. 5. М., 1964.

          60. И. Т. Смирнов. Мелкие торговцы города Кашина Тверской губернии и их условный язык. СПб., 1902.

          61. В. А. Сорвачева. Краткий грамматический справочник по диалектам коми-зырянского языка. – В кн.: «Сравнительный словарь коми-зырянских диалектов». Сыктывкар, 1964.

          62. В. В. Стратен. Арго и арготизмы. «Известия комиссии по русскому языку АН СССР», т. I. М., 1932.

          63. В. В. Стратен. Об арго и арготизмах. «Русский язык в советской школе», 1929, ?5.

          64. К. Тихонравов. Владимирский сборник. Материалы для статистики, этнографии, истории и археологии Владимирской губернии. М., 1857.

          65. В. Тонков. Опыт исследования воровского языка. Казань, 1930.

          66. Л. В. Успенский. Материалы по языку русских летчиков. – В. сб.: «Язык и мышление», т. VI-VII, М. – Л., 1936.

          67. А. П. Феоктистов. Мордовские языки и их диалекты. – В кн.: «Вопросы этнической истории мордовского народа». М., 1960.

          68. Ф. П. Филин. К вопросу о так называемой диалектной основе русского национального языка. – В сб.: «Вопросы образования восточнославянских национальных языков», М., 1962.

          69. М. М. Фридман. Еврейские элементы «блатной музыки». – В сб.: «Язык и литература», т. VII. Л., 1931.

          70. М. М. Хамяляйнен. Вепсский язык. – В сб.: «Языки народов СССР», т. III. М., 1966.

          71. Г. В. Шайтанова. Расширение территории окающих говоров в Костромской области. – В сб.: «Материалы и исследования по русской диалектологии», т. III. М., 1962.

          72. В. К. Штейниц. Хантыйский (остяцкий) язык. – В кн.: «Языки и письменность народов Севера», ч. I. М. – Л., 1937.

          73. Г. Шухардт. О классификации диалектов. – В кн.: Г. Шухардт. Избранные статьи по языкознанию. М., 1950.

          74. Н. Baumgartnet. Stadtmundart. Stadt und Halbrnundart. Berlin, 1940.

          75. I. Noteanu. Elemente de dialectologie a limbii romane. Bucurejti, 1961.

          76. Enciclopedia universal ilustrada europeo-americana, Madrid, 1924, t. XXV.

          77. Th. Frings. Rheinische Sprachgeschichte. Essen, 1924.

          78. J. Ealitsunakis. Grammatik der neugriechischen Volkssprache. Berlin, 1963.<500>

          79. Е. Euntze. Studien zur Mundart der Stadt Saarbrucken. «Deutsche Dialektographie», I. XXXI, Marburg.

          80. A. Meillet. Aprecu d'une histoire de la langue grecque. Paris, 1930.

          81. A. Meillet. Linguistique historique et linguistique generale. Paris, 1926.

          82. G. Paris. Les Parles de la France (1888). – В сб.: «Melanges linguistiques», III. Paris, 1907.

          83. H. Paul. Prinzipien der Sprachgeschichte. 1880. (Русск. пер.: Г. Пауль. Принципы истории языка. М., 1960).

          84. A. Rann, A. Saareste. Introduction to estonian linguistics. Wiesbaden, 1965.

          85. J. Schmidt. Die Verwandtschaftsverhaltnisse der indogermanischen Sprachen. Weimar, 1872.

          86. I. Schuchardt. Vokalismus des Vulgarlatains, Bd. III. 1869.

          87. U. Weinreich. Is a structural dialectology possible? – «Word», 1954, v. 10, ?2-3.

          88. Alonso Zamora Vicente. Dialectologia espanola. Madrid, 1960.<501>

          1 По материалам, представленным Р. М. Баталовой.

          2 Пример заимствован из статьи: Т. И. Жилина. О говоре села Слудка. Историко-филологический сборник, вып. 3. Сыктывкар, 1956, стр. 79-86.

          3 Примеры взяты из книг: И. М. Дуров. Опыт терминологического словаря рыболовного промысла Поморья. Соловки, 1929; В. И. Макаров. Рыболовецкая лексика говоров Нижнего Дона. Автореф. канд. дисс. Ростов-на-Дону, 1967.

          4 Примеры лексики ямского промысла взяты из кн.: О. И. Блинов. О лексике ямского промысла в говорах Томской области, «Труды Томского гос. ун-та им. В. В. Куйбышева», т. 138, 1960, стр. 37-39.

          5 См. об этом: Л. И. Скворцов. Взаимодействие литературного языка и диалектов. (Рукопись канд. дисс.), стр. 322.

          6 Большое количество примеров подобного рода содержится в канд. дисс. Л. И. Скворцова «Взаимодействие литературного языка и социальных диалектов», стр. 268-271.

          7 Примеры оленеводческой лексики взяты из книг: П. Я. Черных. Сибирские говоры. Иркутск, 1953, стр. 49-50; Л. А. Ивашко. Лексика печорских говоров. (Автореф. канд. дисс.). Л., 1958, стр. 12.

          8 Примеры взяты из работы: С. Т. Ахумян. Лексика «Очерков бурсы» Н. Г. Помяловского. (Автореф. канд. дисс.). Ереван, 1957, стр. 18.


--
«Логопед» на основе открытых источников


[Комментировать]